Thursday, September 22, 2016

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В РАССКАЗЕ БАБЕЛЯ


Бабель в 1924 г.

Рассказ Бабеля и с чем его едят 


По своей насыщенности, сквозной гармонизации элементов, вспышке сознания (éclat, epiphany, прорыв в вечность) и при минимальном объеме, рассказ Бабеля близок лирической поэзии современников. По своей тематике — насилие и секс, как вместе, так и в отдельности, но всегда в резонансе с ломкой социального, если не мирового, уклада — путь его лежит в плоскости западной литературной традиции, которая берет начало от Гомера и Священного Писания. 

Бабель -- модернист

Афористично сформулировал это положение современник Бабеля Осип Мандельштам. Размышляя о смысле недавно разразившейся мировой войны, он восклицает: «Когда бы не Елена, / Что Троя вам одна, ахейские мужи?» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса», 1915). Иными словами, мировой конфликт — это большой космос, a малый — это узел любви и ревности, желания и насилия в одной судьбе. И наоборот. Гомер неразрывно связал эти два космоса и сделал их основой западной литературной традиции. Перефразируя друга Бабеля, Владимира Маяковского, мы говорим «любовь и ревность», а подразумеваем «войну» или «революцию», или говорим «война», «революция», а подразумеваем «насилие и любовь».

Аналогично со Священным Писанием и его ролью в западной литературной традиции: о чем бы ни шла речь в частности — о праотцах или племенах израильских, об Иисусе ли Навине или Иисусе Назаретянине, — повествование, как заметил проницательный Эрих Ауэрбах, толкуется предсказательно-фигурально (figura): оно  призвано определить и отдельное событие, и весь космос -- весь божий мир… Так ветхозаветное древо познания добра и зла уже включает в себя -- предсказывает фигурально -- крест распятия в Новом Завете.

Правда, то, что верно для всей традиции, будет верно для всех, кто ей принадлежит. Особенность же Бабеля и других модернистов начала прошлого века (Мандельштама и Хлебникова, Ахматовой и Джойса) в ясном осмыслении как истоков этой традиции, так и исчерпанности её канона. А с каноном они боролись через по‑новому осознанное возвращение к первоосновам. Мандельштам и Джойс -- к Элладе, Хлебников -- к мифическим праславянам, Ахматова -- к Ветхому и Новому завету -- но приближенным к низменной повседневности (см. "Лотова жена"). Аналогичный ход характерен и для религиозного фундаментализма с его жаждой возврата к раннему христианству именно в повседневности, и для психоанализа с его отсылкой к античности через "низ" (Эдипов комплекс и т.п.), и для тоталитарных политических идеологий таких, как коммунизм, фашизм, нацизм (возвращение к по-новому осмысленным истокам). 

В этой перспективе модернизм, особенно русский, делает заявку на Ренессанс, на возрождение античности в современности, а буквально -- на игру в невольное, подсознательное угадывание в современном искусстве его древней канвы (так мы узнаем в Стивене Дедалусе Джойса Улисса, и так Мандельштам "узнает" в Крыму Древнюю Элладу - см. его "Золотистого мёда струя").  

Так же и колоссальная насыщенность миниатюрного рассказа Бабеля позволяет читателю принять участие в модернистской игре и разглядеть в перипетиях сегодняшнего дня с их острым бытовизмом подоплеку священного текста, а в оглушительном шуме и гаме современности — вариацию темы, которую разыгрывает весь мировой оркестр. Рассказ Бабеля -- фигурален. Он отсылает нас к архетипам культуры и позволяет нам разглядеть их в казалось бы банальной и грязной современности. Ниже я покажу это на примере "Короля."

Жанр маленький и жанр большой

И последнее о жанровой "неразборчивости," а вернее, о жанровой синтетичности Бабеля. Как русские лирические поэты‑современники, такие, как Блок («Трилогия вочеловечения»), Мандельштам («Камень», «Вторая книга», «Воронежские тетради»), Ахматова («Вечер», «Четки», «Anno Domini»), Бабель писал циклами, главным образом от первого лица как бы единого рассказчика с (авто-) биографией, который непосредственно связан с описываемыми событиями. 

Так «Одесские рассказы», «Конармия», «Рассказы о детстве» и др. -- все связаны, казалось бы, с одним рассказчиком, у которого "на сердце осень, а на носу очки". Благодаря такой циклизации, мастер ослепительно выразительной и гибкой малой формы, Бабель выстраивает свои рассказы в эпический цикл. Серия его рассказов разворачивается в единое эпическое пространство, а в нем раздается голос и вычерчивается фигура как бы автобиографического рассказчика, обладателя неповторимого бабелевского голоса. 

Бабель -- создатель этой новой гибридной формы (что-то подобное возникает и у Зощенко). Его цикл рассказов подобен современному роману с его одержимым рефлексией героем.  Но в своем сочетании яркого лиризма, свойственного малой форме, и эпичности, большой темы и интимного автобиографизма, Бабель остается непревзойденным. Любопытно, что последователей у него оказалось много именно в Америке: такие, как писательница Грейс Пейли (Grace Paley) с ее циклами рассказов и Филип Рот (Philip Roth) с его циклами якобы автобиографических рассказов и романов о Цукермане, и, полагаю, Джон Апдайк (John Updike) с его романными циклами о Гарри "Рэббите" Ангстроме...


Ты - жид или русский?

Любители ярлыков часто задают вопрос: русский или еврейский писатель Бабель? Он в полной мере и тот и другой, как, например, Гоголь (украинский и русский), Джеймс Джойс (ирландский и английский), Филип Рот (еврейский и американский), Джеймс Болдуин (негритянский и американский), или Видиадхар Найпол (тринидадо‑индийский и английский), Набоков (русский и американский). Но нам важно уточнение, а не ярлык.

Тематика, авторский голос — в основном, но не исключительно — связывают Бабеля с жизнью недавно модернизированного еврейства Одессы, портового города на западной окраине Российской империи, который сыграл гигантскую роль в создании русской советской культуры (Олеша, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров, Рихтер, Ойстрах, и др.). Одесское еврейство было многочисленно, значительная часть его отличалась зажиточностью, образованностью и широтой кругозора. Быть евреем в Одессе не означало быть безнадежно ущемленным, как бывало в черте оседлости и за её пределами. Портовый город был наполнен иностранцами, и одесситы из образованной среды города, в том числе и евреи, чувствовали себя не меньше европейцами (иногда и больше), чем подданными Российской империи (об этом хорошо сказано у Юрия Олеши). Не удивительно, что первоучителями литературы для Бабеля стали французы (как, кстати, и у Горького, который в юности зачитывался "Королевой Марго"). От этого одесского космополитизма и идёт та удивительная раскованность, с которой Бабель обращается с еврейской темой, такой болезненной у многих других. Полагаю, что эта свобода от типичной русско‑еврейской ущемлённости и поразила Горького в молодом, явившемся с улицы Бабеле.

Король

Самый ранний из «Одесских рассказов», «Король», уже дает представление о том, как Бабель, «много битый, но не убитый» (Шкловский) в польскую кампанию 1920 года, строил свою новеллу, наслаивая, как в палимпсесте, «нечестивую» современность на освященные традицией архетипы. Взгляните еще раз этот хорошо известный миниатюрный рассказ -- это зерно, из которого вырос весь, или почти весь, последующий Бабель.

Впервые напечатанный в июне 1921 года в изголодавшейся и обнищавшей Одессе, «Король» начинается с описания раблезианской дворовой кухни, где готовятся яства для свадьбы сестры Бени Крика. Несметные груды еды, ручьи поварского пота и само гомерическое пиршество отсылают к карнавальному роману Рабле и задают рассказу общий пародийный и утопический тон. 


Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

"Король" - это прозвище одесского гангстера, выставленное в заглавие, и оно подсказывает еще один сюжет, на этот раз взятый из еврейского Священного Писания, точнее, в изводе еврейской хасидской традиции. Это -- пришествие Мессии, то бишь царя (Король), помазанника Божия, с сильной рукой (десницей), призванного установить мир и справедливость. Что и делает бабелевский Король, хотя и в ироничном ключе. Соответственно, власть переходит из рук гонителя евреев, государя императора, в руки еврейского короля бандитов. Бабель иронически подчеркивает это устами нового полицейского пристава: "Там, где есть Государь Император, там нет короля." А получается именно наоборот!

Беня устраивает пожар в участке, полицмейстер вынужден отменить облаву, и собравшийся на свадьбе мир одесской Молдаванки — а фигурально и мир вообще — может насладиться древней еврейской утопией — как в Шабат, покойно «пить и закусывать» и не "волноваться этих глупостей». 



Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

Еще два ключевых сюжета выплывают во вставной байке, повествующей о женитьбе Бени Крика на дочери молочного магната Эйхбаума. Созвучная знаменитому формалисту Борису Эйхенбауму, автору "Как сделана 'Шинель' Гоголя" (1918), фамилия Эйхбаум намекает на присутствие литературного мотива, как бы подсказывая читателю, что поставщик молочных продуктов с незамужней дочерью может оказаться пародией на -- Шолом‑Алейхема, автора рассказов о Тевье‑молочнике с его пятью незамужними дочерьми.

Так Бабель предлагает читателю сопоставить новое искусство со старым, свое авторство — с творчеством "еврейского классика" Шолом-Алейхема, выстраивая аналогию между литературной преемственностью и коллизией Бени Крика и его будущего тестя Эйхбаума. Среди благ, которые Беня Крик предлагает Эйхбауму взамен на руку его дочери, есть одно намекающее на литературный план: Беня обещает похоронить своего тестя с честью на первом еврейском кладбище «у самых ворот» и поставить ему «памятник из розового мрамора». Exegi monumentum. 

Так выстраивается легенда бабелевской литературной генеалогии. В ее рамках Шолом‑Алейхем — отец литературы на идиш, а он, Бабель, его молодой лихой "зять," создает русскую еврейскую литературу. Терье, герой рассказов Шолом‑Алейхема, беззащитен, он — молочный ("мильхер" на идиш, т.е., неспособный на насилие), а герой Бабеля — новый еврей, размахивающий пистолетом бандит "большого города". Евреи Шолом‑Алейхема стоят одной ногой в патриархальном мире и соблюдают кашрут. Напротив, евреи Бабеля -- модернизированы: им наплевать на табу иудаизма, и они режут телок на ферме Эйхбаума так, что их телята «скользят в крови матери». 

В «Короле» Бабель оставляет мир Шолом‑Алейхема позади, хотя и не отрицает преемственности и признает, пусть с иронией, что обязан ему: он ведь готов поставить своему литературному "тестю" «памятник из розового мрамора», но  при условии, что стоять он будет у кладбищенских ворот

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)
Одновременно, в «Короле» Бабель вплетает еврейскую ленту в западный (включая русский) литературный канон. И здесь же он впервые обрисовывает карту будущей русской еврейской литературы собственного извода.  Не пройдет и четырех лет, как он заселит еë пространство еврейскими бандитами из Одессы, их «кузенами» — казаками из Первой конной армии Буденного и галицийскими хасидами, а потом прибавит к ним кучу еврейских родственников и русских соседей мальчика «Бабеля» (как зовет его мать в рассказе «Первая любовь») -- того самого мальчика, который пережил погром в Николаеве и чья юность прошла в Одессе -- в порту, из которого открывался весь мир ХХ века… 


Исаак Бабель в 1907 г.

Беркли-Стэнфорд, Калифорния. 2016 г.
© 2016 Gregory Freidin

Это короткое эссе я написал по просьбе журнала Лехаим (#286, 2 мая 2016 г.) по поводу новой литературной Премии Бабеля за лучший русскоязычный рассказ. Вопрос мне был поставлен так: "Что такое бабелевский рассказ как явление, насколько он еврейский, насколько - русский?" Просили 500 слов, но взяли и 800. Я ответил, как мог, сжато и, надеюсь, смачно (все-таки Бабель!). И вот что получилось. Специалистам кое-что будет знакомо по моим старым работам, но есть и новое. В отличие от журнальной публикации здесь больше места и дышится свободней, можно досказать мысли, есть фотки и, главное -- концовка -- столь важная Бабелю вовремя поставленная точка. Последняя редакция: сент. 2016 г.



Friday, January 15, 2016

Иосиф, ты слышишь? Вспоминая Бродского и Барышникова середины 70х

ИБ на Ноб Хилл в С-Ф. 1988. Фото автора.
© 1987 by G. Freidin

























Читал Акачелу в NYRB про Бродского/Барышникова. A Ghost Story. Всколыхнулось многое. Не удержался -- и вот сам уповаю на духов.

Помню хорошо середину 70-х, когда я с Мишей познакомился, вернее, был ему представлен. Твердое рукопожатие и серьезный, сосредоточенный вид, чем он отличался от остальной балетной кампании. А стихи Иосифа, посвященные Мише ("Классический балет есть замок красоты"), полюбил тогда же в 1976 г...

Сейчас перечитал - и меня обожгло ароматом тех дней.

Иосиф, ты слышишь?

Такая пряная травяная настойка, что сам Верлен бы позавидовал! У него только мята и тмин а у тебя там целый музей нашей жизни! Вот продернутый через акмеистическое колечко французский -- балетный -- семнадцатый и русский восемнадцатый век. Ты их подаешь хитро -- через чопорное "Я не увижу знаменитой Федры" Мандельштама (он нет, а ты - увидел!). Но  не не в лоб, а околицей -- через ритм смежного стишка: "Природа -- тот же Рим". Так ведь?

И тут же, не переводя дыхания, вызываешь дух Хлебникова, чтоб тот дал футуристическую подножку Мандельштаму своим "Кузнечиком" и "Бобэоби".

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад, 
и, крылышкуя скорописью ляжек, 
красавица, с которою не ляжешь, 
одним прыжком выпархивает в сад.

А главное -- закончил ты свой "стишок" серенадой нашему удачному-- удавшемуся -- изгнанию. И правда: каждый из нас приземлился и встал на свое место в Америке.

Помню, когда мы с тобой встречались раз в пол-года или в год и выбалтывались друг другу, водопад - водопаду. Было ощущение переполненной чаши, жизни взахлеб. Богемные кафушки в  North Beach, китайские завтраки рядом в Чайна Таун, коктейли после причащения у тихо-океанского прибоя в Клифф Хаус, вечера у нас. Или у тебя – China Town или в Little Italy. Чувствовалось все и воспринималось ярко, как в детстве.

В середине 70-х приезжал к нам на гастроли Американский балетный театр с Мишей Барышниковым (он уже ушел от Баланчина). У него тогда еще был или только что кончился несчастный роман с Гелзи Кёркланд, и они в Сан-Франциско танцевали Жизель с таким исступлением, что казалось, разыгрывали личную драму. Я - романтик, и у меня дух захватывало. Хотелось самому прыгнуть и сцену перелететь, "крылышкуя скорописью ляжек."

И вот кружатся вилисы на кладбище, закручивают повесу Ганса до полусмерти, ну а Гелзи, то бишь, Жизель его, то бишь Мишу, все-таки прощает и спасает... Взрыв оваций. Занавес. Восторг. А потом за кулисами у Миши в уборной -- благодарность, обожание, как у курсистки, и у меня чуть было не обморок от вида его окровавленных ступней, когда он снимал балетки и бинты. Вот это счастье, вот это искусство!

Ты это запечатлел -- и наш тогдашний культ Мандельштама, акмеистов и футуристов и вообще 1920-х годов, а вместе с этим ощущение такой податливой (нам казалось?) американской почвы, куда мы пересадили наши корни.

Вот твои последние два четверостишия. У меня от них еще больше, чем тогда мороз по коже и благодарность тебе за эту нашу временную вечность. Вижу улыбку.
Читаю про себя, но слышу твой хрипловатый, картавый голос:

     Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
     Барышникова зреть. Талант его не стерся!
     Усилие ноги и судорога торса
     с вращением вкруг собственной оси

     рождают тот полет, которого душа,
     как в девках, заждалась, готовая озлиться!
     А что насчет того, где выйдет приземлиться, --
     земля везде тверда; рекомендую США.

Привет тебе из Беркли! Надеюсь, Миша со спектаклем заглянет и к нам...

15.1.2016



Monday, October 19, 2015

GRISHAFEST



Как у Зощенко, моя «жизнь начинается в понедельник» — после пиров, когда голова еще идет кругом.

В пятницу был прием в Стэнфордском гуманитарном центре с леткой руки бесподобной Габриеэллы Сафран. Говорили аспиранты, бывшие и нынешние, и коллеги. Много смешного и трогательного. А в субботу мои бывшие аспиранты (теперь-то они все от первой до последнего — профессура) устроили в мою честь однодневную конференцию. 

Вот это было чудо! Какие они все разные, как ярко они высвечивают прошлое и настоящее, и как они свободны! С каждым хотелось говорить заполночь!

Потом был обед, выступали друзья и коллеги, с которыми я прошел все большие вехи -- от первых моих классов в Стэнфорде до Москвы 1980-х и 90-х, до Бабелевского фестиваля, до последних семинаров по Анне Карениной, Бабелю и Мандельштаму. Пришел даже один из самых моих первых студентов (теперь в Стэнфорде заведует институтом)!

Друзья мои, я был тронут до глубины души — до самой до глубины! Спасибо! 

Конечно, многих не доставало. Многие уже там, другие — далече. Хотелось бы всех поименно назвать...

Последним говорил О.Э. Мандельштам, хотя губами шевелил я. Вот дословно:

Я к величаньям еще не привык.
 Только стихов виноградное мясо
      Мне освежило — случайно — язык.

***

Пунктуация — моя. ГФ. Прилагаю программу







Фотографы. Стр. 1 -- слева: Anne Nesbet (2014); стр. 1 -- справа (2015) и стр. 2 (1973): Victoria Е. Bonnell; последнее (2014): Andrei Ustinov