Thursday, May 5, 2016

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В РАССКАЗЕ БАБЕЛЯ


Бабель в 1924 г.

Бабелевский рассказ и его особенности 


По своей насыщенности, сквозной гармонизации элементов, вспышке сознания (éclat, epiphany, прорыв в вечность) и при минимальном объеме, рассказ Бабеля близок лирической поэзии современников. По своей тематике — насилие и секс, как вместе, так и в отдельности, но всегда в резонансе с ломкой социального, если не мирового, уклада — путь его лежит в плоскости западной литературной традиции, которая берет начало от Гомера и Священного Писания. 

Афористично сформулировал это положение современник Бабеля Осип Мандельштам. Размышляя о смысле недавно разразившейся мировой войны, он восклицает: «Когда бы не Елена, / Что Троя вам одна, ахейские мужи?» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса», 1915). Иными словами, мировой конфликт — это большой космос, a малый — это узел любви и ревности, желания и насилия в одной судьбе. И наоборот. Гомер неразрывно связал эти два космоса и сделал их основой западной литературной традиции. Перефразируя друга Бабеля, Владимира Маяковского, мы говорим «любовь и ревность», а подразумеваем «войну» или «революцию», или говорим «война», «революция», а подразумеваем «насилие и любовь».
Аналогично со Священным Писанием и его ролью в западной литературной традиции: о чем бы ни шла речь в частности — о праотцах или племенах израильских, об Иисусе ли Навине или Иисусе Назаретянине, — повествование, как заметил проницательный Ауэрбах, толкуется фигурально: оно  призвано определить и отдельное событие, и весь космос -- весь божий мир… 

А то, что верно для всей традиции, будет верно для всех, кто ей принадлежит. Особенность же Бабеля и других модернистов начала прошлого века (Мандельштама и Хлебникова, Ахматовой и Джойса) в ясном осмыслении как истоков этой традиции, так и исчерпанности её канона. А с каноном они боролись через по‑новому осознанное возвращение к первоосновам. Такой ход характерен и для религиозного фундаментализма с его жаждой возврата к раннему христианству, и для психоанализа с его отсылкой к античности (Эдипов комплекс), и для тоталитарных политических идеологий таких, как коммунизм, фашизм, нацизм. В этой перспективе модернизм, особенно русский, делает заявку на Ренессанс, на возрождение античности в современности, а буквально -- на игру в невольное, подсознательное угадывание в современном искусстве древней канвы.  

Так колоссальная насыщенность миниатюрного рассказа Бабеля позволяет читателю принять участие в игре и разглядеть в перипетиях сегодняшнего дня с их острым бытовизмом подоплеку священного текста, а в оглушительном шуме и гаме современности — вариацию темы, которую разыгрывает весь мировой оркестр.

И последнее о жанровой "неразборчивости" Бабеля. Как русские лирические поэты‑современники, такие, как Блок («Трилогия вочеловечения»), Мандельштам («Камень», «Вторая книга», «Воронежские тетради»), Ахматова («Вечер», «Четки», «Anno Domini»), Бабель писал циклами, главным образом от первого лица как бы единого рассказчика с (авто)биографией, который непосредственно связан с описываемыми событиями. «Одесские рассказы», «Конармия», «Рассказы о детстве» и др. -- все связаны с одним рассказчиком, у которого "на сердце осень, а нан носу очки". Балгодаря такой циклизации, Бабель, не жертвуя ослепительной выразительностью и гибкостью малой формы, выстраивает свои рассказы в большую форму и тем самым создает эпическое пространство, в котором раздается голос и вычерчивается фигура как бы автобиографического рассказчика, наподобие современного романа с его рефлектирующим героем.  В этом сочетании лиризма и эпичности, большой темы и интимного автобиографизма, Бабель остается непревзойденным, хотя у него были и есть блестящие последователи (в Америке, например, американская писательница Грейс Пейли (Grace Paley) и Филип Рот (Philip Roth)).


Загадка Короля


Любители ярлыков часто задают вопрос: русский или еврейский писатель Бабель? Он в полной мере и тот и другой, как, например, Гоголь (украинский и русский), Джеймс Джойс (ирландский и английский), Филип Рот (еврейский и американский), Джеймс Болдуин (негритянский и американский), или Видиадхар Найпол (тринидадо‑индийский и английский). Но нам важно уточнение, а не ярлык.

Тематика, авторский голос — в основном, но не исключительно — связывают Бабеля с жизнью недавно модернизированного еврейства Одессы, портового города на западной окраине Российской империи. Одесское еврейство было многочисленно, значительная часть его отличалась зажиточностью, образованностью и широтой кругозора. Быть евреем в Одессе не означало быть безнадежно ущемленным, как бывало в черте оседлости и за её пределами. Портовый город был наполнен иностранцами, и одесситы из образованной среды города, в том числе и евреи, чувствовали себя не меньше европейцами (иногда и больше), чем подданными Российской империи (об этом хорошо сказано у Юрия Олеши). Не удивительно, что первоучителями литературы для Бабеля стали французы (как, кстати, и у Горького). От этого одесского космополитизма и идет та удивительная раскованность, с которой Бабель обращается с еврейской темой, такой болезненной у многих других. Полагаю, что свобода от типичной русско‑еврейской ущемлённости и поразила Горького в молодом Бабеле.

Самый ранний из «Одесских рассказов», «Король», уже дает представление о том, как Бабель, «много битый, но не убитый» в польскую кампанию 1920 года, строил свою новеллу, наслаивая, как в палимпсесте, «нечестивую» современность на освященные традицией архетипы. Советую перечитать этот миниатюрный рассказ.

Впервые напечатанный в июне 1921 года в изголодавшейся и обнищавшей Одессе, «Король» начинается с описания дворовой кухни, где готовятся яства для свадьбы сестры Бени Крика. Несметные груды еды, ручьи поварского пота и само гомерическое пиршество отсылают к карнавальному роману Рабле и задают рассказу общий пародийный и утопический тон. 


Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

"Король" - это прозвище одесского гангстера, выставленное в заглавие, и оно подсказывает еще один сюжет, на этот раз взятый из еврейского Священного Писания: пришествие Мессии, то бишь царя (Король), помазанника Божия, с сильной рукой, способного установить мир и справедливость. Что и делает бабелевский Король, хотя и в ироничном ключе. Беня устраивает пожар в участке, полицмейстер вынужден отменить облаву, и собравшийся на свадьбе мир одесской Молдаванки — а фигурально и мир вообще — может насладиться древней еврейской утопией — покойно, как в Шабат, «пить и закусывать» и не волноваться «этих глупостей». Соответственно, на это время власть переходит из рук гонителя евреев государя императора в руки еврейского короля бандитов. Бабель иронически подчеркивает это устами нового полицейского пристава: "Там, где есть Государь Император, там нет короля." 


Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

Еще два ключевых сюжета выплывают во вставной байке, повествующей о женитьбе Бени Крика на дочери молочного магната Эйхбаума. Созвучная знаменитому формалисту Борису Эйхенбауму, автору "Как сделана 'Шинель' Гоголя" (1918), фамилия Эйхбаум намекает на присутствие литературного мотива, как бы подсказывая читателю, что поставщик молочных продуктов с незамужней дочерью может оказаться пародией на Шолом‑Алейхема, автора рассказов о Тевье‑молочнике с его пятью незамужними дочерьми.

Так Бабель предлагает читателю сопоставить новое искусство со старым, свое авторство — со творчеством Шолом-Алейхемом -- по аналогии с Беней Криком и его будущим тестем, которого Беня обещает похоронить с честью на первом еврейском кладбище «у самых ворот» и поставить ему «памятник из розового мрамора». 

Так выстраивается легенда бабелевской литературной генеалогии. В ее рамках Шолом‑Алейхем — отец литературы на идише, а он, Бабель, его зять, создает русскую еврейскую литературу; герой Шолом‑Алейхема, Тевье, беззащитен, он — молочный ("мильхер" на идиш), а герой Бабеля — новый еврей, размахивающий пистолетом городской бандит; евреи Шолом‑Алейхема патриархальны и соблюдают кашрут, а евреи Бабеля модернизированы: им наплевать на табу иудаизма, и они режут телок так, что телята «скользят в крови матери». Так в «Короле» Бабель оставляет мир Шолом‑Алейхема позади, хотя и признает, что родственен и обязан ему, за что и готов поставить "тестю" «памятник из розового мрамора» при условии, что стоять он будет у кладбищенских ворот

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)


Одновременно, в «Короле» Бабель вплетает еврейскую ленту в западный (включая русский) литературный канон. И здесь же он впервые обрисовывает карту будущей русской еврейской литературы собственного извода.  Не пройдет и четырех лет, как он заселит еë пространство еврейскими бандитами из Одессы, их «кузенами» — казаками из Первой конной армии Буденного и галицийскими хасидами, а потом прибавит к ним кучу еврейских родственников и русских соседей мальчика «Бабеля» (как зовет его мать в рассказе «Первая любовь») -- того мальчика, который пережил погром в Николаеве и достиг зрелости в Одессе, в порту… 


Исаак Бабель в 1907 г.

Беркли-Стэнфорд, Калифорния. 2016 г.
© 2016 Gregory Freidin

Это короткое эссе я написал по просьбе журнала Лехаим по поводу новой литературной Премии Бабеля за лучший русскоязычный рассказ. Вопрос мне был поставлен так: "Что такое бабелевский рассказ как явление, насколько он еврейский, насколько - русский?" Просили 500 слов, но взяли и 800. Я ответил, как мог, сжато и, надеюсь, смачно (все-таки Бабель!). И вот что получилось -- кое-что будет знакомо по моим работам, но есть и новое. В отличие от журнальной публикации здесь дышится свободней, есть фотки и, главное, вовремя поставленная точка -- концовка.



Friday, January 15, 2016

Иосиф, ты слышишь? Вспоминая Бродского и Барышникова середины 70х

ИБ на Ноб Хилл в С-Ф. 1988. Фото автора.
© 1987 by G. Freidin

























Читал Акачелу в NYRB про Бродского/Барышникова. A Ghost Story. Всколыхнулось многое. Не удержался -- и вот сам уповаю на духов.

Помню хорошо середину 70-х, когда я с Мишей познакомился, вернее, был ему представлен. Твердое рукопожатие и серьезный, сосредоточенный вид, чем он отличался от остальной балетной кампании. А стихи Иосифа, посвященные Мише ("Классический балет есть замок красоты"), полюбил тогда же в 1976 г...

Сейчас перечитал - и меня обожгло ароматом тех дней.

Иосиф, ты слышишь?

Такая пряная травяная настойка, что сам Верлен бы позавидовал! У него только мята и тмин а у тебя там целый музей нашей жизни! Вот продернутый через акмеистическое колечко французский -- балетный -- семнадцатый и русский восемнадцатый век. Ты их подаешь хитро -- через чопорное "Я не увижу знаменитой Федры" Мандельштама (он нет, а ты - увидел!). Но  не не в лоб, а околицей -- через ритм смежного стишка: "Природа -- тот же Рим". Так ведь?

И тут же, не переводя дыхания, вызываешь дух Хлебникова, чтоб тот дал футуристическую подножку Мандельштаму своим "Кузнечиком" и "Бобэоби".

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад, 
и, крылышкуя скорописью ляжек, 
красавица, с которою не ляжешь, 
одним прыжком выпархивает в сад.

А главное -- закончил ты свой "стишок" серенадой нашему удачному-- удавшемуся -- изгнанию. И правда: каждый из нас приземлился и встал на свое место в Америке.

Помню, когда мы с тобой встречались раз в пол-года или в год и выбалтывались друг другу, водопад - водопаду. Было ощущение переполненной чаши, жизни взахлеб. Богемные кафушки в  North Beach, китайские завтраки рядом в Чайна Таун, коктейли после причащения у тихо-океанского прибоя в Клифф Хаус, вечера у нас. Или у тебя – China Town или в Little Italy. Чувствовалось все и воспринималось ярко, как в детстве.

В середине 70-х приезжал к нам на гастроли Американский балетный театр с Мишей Барышниковым (он уже ушел от Баланчина). У него тогда еще был или только что кончился несчастный роман с Гелзи Кёркланд, и они в Сан-Франциско танцевали Жизель с таким исступлением, что казалось, разыгрывали личную драму. Я - романтик, и у меня дух захватывало. Хотелось самому прыгнуть и сцену перелететь, "крылышкуя скорописью ляжек."

И вот кружатся вилисы на кладбище, закручивают повесу Ганса до полусмерти, ну а Гелзи, то бишь, Жизель его, то бишь Мишу, все-таки прощает и спасает... Взрыв оваций. Занавес. Восторг. А потом за кулисами у Миши в уборной -- благодарность, обожание, как у курсистки, и у меня чуть было не обморок от вида его окровавленных ступней, когда он снимал балетки и бинты. Вот это счастье, вот это искусство!

Ты это запечатлел -- и наш тогдашний культ Мандельштама, акмеистов и футуристов и вообще 1920-х годов, а вместе с этим ощущение такой податливой (нам казалось?) американской почвы, куда мы пересадили наши корни.

Вот твои последние два четверостишия. У меня от них еще больше, чем тогда мороз по коже и благодарность тебе за эту нашу временную вечность. Вижу улыбку.
Читаю про себя, но слышу твой хрипловатый, картавый голос:

     Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
     Барышникова зреть. Талант его не стерся!
     Усилие ноги и судорога торса
     с вращением вкруг собственной оси

     рождают тот полет, которого душа,
     как в девках, заждалась, готовая озлиться!
     А что насчет того, где выйдет приземлиться, --
     земля везде тверда; рекомендую США.

Привет тебе из Беркли! Надеюсь, Миша со спектаклем заглянет и к нам...

15.1.2016



Monday, October 19, 2015

GRISHAFEST



Как у Зощенко, моя «жизнь начинается в понедельник» — после пиров, когда голова еще идет кругом.

В пятницу был прием в Стэнфордском гуманитарном центре с леткой руки бесподобной Габриеэллы Сафран. Говорили аспиранты, бывшие и нынешние, и коллеги. Много смешного и трогательного. А в субботу мои бывшие аспиранты (теперь-то они все от первой до последнего — профессура) устроили в мою честь однодневную конференцию. 

Вот это было чудо! Какие они все разные, как ярко они высвечивают прошлое и настоящее, и как они свободны! С каждым хотелось говорить заполночь!

Потом был обед, выступали друзья и коллеги, с которыми я прошел все большие вехи -- от первых моих классов в Стэнфорде до Москвы 1980-х и 90-х, до Бабелевского фестиваля, до последних семинаров по Анне Карениной, Бабелю и Мандельштаму. Пришел даже один из самых моих первых студентов (теперь в Стэнфорде заведует институтом)!

Друзья мои, я был тронут до глубины души — до самой до глубины! Спасибо! 

Конечно, многих не доставало. Многие уже там, другие — далече. Хотелось бы всех поименно назвать...

Последним говорил О.Э. Мандельштам, хотя губами шевелил я. Вот дословно:

Я к величаньям еще не привык.
 Только стихов виноградное мясо
      Мне освежило — случайно — язык.

***

Пунктуация — моя. ГФ. Прилагаю программу







Фотографы. Стр. 1 -- слева: Anne Nesbet (2014); стр. 1 -- справа (2015) и стр. 2 (1973): Victoria Е. Bonnell; последнее (2014): Andrei Ustinov