Saturday, January 7, 2017

Remembering Carl Weber 1925-2016

Carl Weber. Photo: Chris Randle.
Today came the sad news about Carl Weber! He died on Christmas Day in Los Altos at the age of 91. Cynthia Haven put up a notice on her Stanford blog with a reprint of her 2010 piece on Carl. What a big loss it is for all of his friends, students, and colleagues. A giant passed away, and with him, so much mastery, so much rich and unique history is gone forever. I came to know him in 2003. It never occurred to me he was eighty one: he had more verve and and a firmer grasp on art and life than many of my much younger colleagues. I would like to offer here a few words about our one-time friendship and collaboration that touched my own work and life.

We became close during the big Babel events that I organized and participated in in 2003-04 (a conference, and exhibition, and play production). Carl, who had started his theater career under the tutelage of Berthold Brecht in the Berliner Ensemble (he headed it after Brecht’s death in 1956), had his eye on Babel’s play Maria (1933) since the 1960s, when Babel's posthumous career took of in Russia and the West. The play is full of young people, and this, as he explained, made it perfect for a university casting. Until then, I had not put much stock in Maria; I preferring the earlier Sunset (1926), based on Babel’s famous Odessa Tales. Maria seemed to me then like an outlier in Babel’s oeuvre. It is set, not in his beloved mythical Odessa, but in the dark and cold Petrograd of 1919; its characters resemble more those in Uncle Vanya than Babel’s own colorful Jewish gangsters or Red Cossacks. But Carl convinced me that casting Sunset at Stanford would be a real problem, and I, a babe in the woods, agreed to undertake with him the production of Maria (1933). Another condition: he wanted me to be there with him all the way and serve as the dramaturge (I had to look up the word).

The U.S. premiere of Isaac Babel play Maria at Stanford (2004)
Tom Freeland, left, as General Mukovnin, Audrey Hannah as Lyudmila and 
Zack, who only goes by one name, as Dymshits. Photo courtesy MANDANA KHOSHNEVISAN
 I was not a theater man and I had no idea what I was getting myself into. I do not mean the resources I had to marshal to have the play staged, including a big chunk of cash that Dean Keith Baker helped me raise for a revolving stage, “an absolute must” to do justice to the cinematic structure of Babel’s play in eight scenes. Carl did not want some modest affair. His idea was to mount a full-scale production, with an original set designed from scratch, real costumes, with music, visual projections, fancy curtain, in short, all the trimmings, as if we were on Broadway. But getting hold of the resources and taking care of the technicalities – these were a small part of my job compared to the kind of treatment that Carl, as director, subjected the play to, and me along with it.

Beginning early fall, we met two or three times a week for lunch or coffee to read the play together. Carl did not know Russian,  and as we read into the play, he queried literally every word (I realized then that the award-winning translation had a lot of howlers and had to redo whole sections of it). Carl intuition was fierce: I was often surprised to see myself circle back and discover a hidden pearl exactly where Carl suspected it to be but where I, the Babel scholar, had seen nothing. In effect, Carl forced me to take apart the whole play, disassemble it into its smallest particles, elaborate all the hidden subtexts, resonances, and implications, produce extensive cultural “dossiers” on all the characters, contextualize the action and background events, and finally, put it all back together as a play by author and man Isaac Babel. It was in the course of this dramatic directorial treatment that I came to see the play, not as an outlier, but as a brilliant work, central to the Babel’s oeuvre, and a work of great civic courage. The “ugly duckling” concealed an authorial cri de coeur, the play itself, a powerful autobiographical subtext. A precursor of Beckett’s Waiting for Godot (the eponymous Maria Mukovnin never appears on stage), the play was a deeply personal testament meant for Babel's future audience. My collabortion with Carl was a lark but it enriched and deepened my understanding of Isaac Babel, and with it, the conundrum of Russian-Jewish authorship in the twentieth century.

The play was a success and ran to full house at the Pigott Theater for four performances. In attendance was Babel’s older daughter Nathalie Babel, his second wife Antonina Nikolaevna Pirozhkova and her, and Babel’s, younger daughter Lydia. 

Antonina Pirozhkova (right) with daughter Lydia Malaeva (Babel)
After the final curtain, we asked Pirozhkova, who sat riveted throught the performance, if she liked the play. She replied, holding back tears: “I know this is how Babel would have liked to see it done.” Precious words from one who spent her lifetime safeguarding Babel’s legacy, for many years at the risk to her own life. Fortunately, I was able to video-record the dress rehearsal of the play. I later turned into a DVD, and can now be seen in full on YouTube (it plays well on my Mac using Google Chrome).

Afterwards Carl and I kept seeing each other, we fantasized about some other future production. But none of this came to pass. He and his wife came to have dinner at our house in Berkeley. Alas, soon after, his wife took ill and died. Widowed, Carl spent long periods of time in France where he had a house in the country. Our dates in Paris never worked. We still met for lunch or coffee occasionally when he was on campus but contact attenuated. My own circumstances made socializing at Stanford increasingly difficult, driving to Berkeley was a problem for him. Eventually, we lost touch.

Fortunately, Carl left a record of our Maria  adventure. He contributed an essay on staging Maria at Stanford for the a volume of essays on Babel that I edited, based on the Stanford conference and the Exhibition we mounted at the Hoover concurrently with the play (The Enigma of Isaac Babel, Stanford UP, 2009). It was called “Staging Babel’s Maria – for Young American Audiences, Seventy Years After.” Like his contribution, my own long essay, “Two Babel’s – Two Aphrodites: Autobiography in Maria and Babel’s Petersburg Myth,” is the fruit of this blessed collaboration. If it ever get republished, I will dedicate it to Carl. 

Berkeley, January 7, 2017

Sunday, December 11, 2016


The New Times/Новое время | 05.12.2016 | Григорий Фрейдин | №40 (428) от 05.12.16

Целый ряд аналитиков по обеим сторонам океана предрекают «сумерки в Америке» после избрания в президенты человека, который раньше не занимал выборных должностей, не имеет опыта руководства в некоммерческом секторе и страдает серьезной формой популизма. Однако не стоит сбрасывать со счетов и иммунную систему американской демократии, институты которой отстраивались на протяжении двух веков

«Сумерки в Америке»* — так назвал свою заметку, посвященную избранию Трампа президентом Соединенных Штатов, известный поэт и литературный критик Алексей Цветков, уже давно живущий в США. Неужели это — закат? Нет, не тянет. Уж слишком это пораженческий сценарий для молодой и оптимистичной Америки. Как пойдет дело дальше, мы не знаем, но ретироваться в отчаянии резона все-таки нет, тем более закутавшись в дырявое одеяло столетнего немецкого мифа о Закате Запада (Oswald Spengler, Der Untergang des Abendlandes).

Естественно, особенно среди американцев европейских корней, напрашиваются аналогии с Россией, Италией, Германией 1920-х и 1930-х годов*. Несмотря на их заманчивость, аналогии эти все же бьют мимо цели. Феномен Трампа из другой оперы или, лучше сказать, из другого романа. Я имею в виду неподражаемый «Заговор против Америки» Филипа Рота (Лимбус Пресс, 2008), где разыгрывается схожий сюжет на фоне Америки конца 1930-х: на выборах 1940 года побеждает не Франклин Делано Рузвельт, как и было на самом деле, а любимец толпы, летчик Чарльз Линдберг, известный своими нацистскими симпатиями. При нем Америка поворачивает вправо, начинаются погромы, политические убийства и т.д., но пронацистским правым все же не удается захватить власть — им противостоят конституционные институты и большие города, особенно Нью-Йорк. Не буду выдавать конца романа, но у Рота все вскоре встает на свои места.

В отличие от Ленина-Сталина, Муссолини и Гитлера у Трампа нет дисциплинированной массовой «партии нового типа», нет общенационального движения, несмотря на все его многочисленные митинги с разогревом толпы и все «зиг хайли» американских нео-
нацистов**. Такая массовая «партия нового типа» маловероятна в очень уж разношерстной Америке. Да и американские институты — политические, юридические и добровольные общественные объединения (партии, церкви, НКО) — проверенная временем сложная и мощная машина, которая работает по принципу взаимного дублирования и большой избыточности. Ничего подобного ей не было ни в царской России, ни в Веймарской республике, ни в королевской Италии. Американские институты — это даже не старомодный будильник с множеством шестеренок, это вечно подвижное нагромождение разных агрегатов, каждый из которых приводит в движение свой двигатель и питается своим собственным током, будь то федеральные, штатные, местные налоги или неиссякаемый поток частных благотворительных пожертвований.


Как в знаменитых стихах Бодлера «Соответствия», общественный мир Америки — это «храм», заключающий в себе целый «лес» институтов власти всех уровней и всех ее «ветвей»: от федеральной власти с ее «перечисленными полномочиями», до штатов, городов и общин. Везде — свое регулярно избираемое начальство, чья функция — исполнять законы; свои законодатели, суды. Каждая из этих ветвей ревниво следит за своими прерогативами и огрызается на всякое посягательство, от кого бы оно ни исходило. Тем же занимаются политические партии, церкви, разные добровольные общественные ассоциации, НКО и, главное, поставленная во главу конституции как основа американской государственности Первая Поправка (вернее, «уточнение») — беспрекословный запрет на ограничение свободы слова, прессы, религии, собраний и т.д.

Освященная временем, эта гигантская конституционная машина вот уже более двухсот лет прядет саму паутину американской общественной и политической жизни, и она способна если не парализовать, то сильно притормозить любое нововведение. Тем более плохо она поддается посягательствам сторонников авторитаризма (фашизма или коммунизма) — даже при куда более сложных экономических и международных обстоятельствах, нежели теперь. В ней увязли и сошли на нет Маккарти и маккартизм в самый разгар Холодной войны, в ней запутался хитрейший, но превысивший свои полномочия Никсон, она заставила Буша-младшего отказаться от плана подчинить политическому диктату федеральную прокуратуру, она парализовала — увы, лишь отчасти — традиционную расовую сегрегацию и многие проявления расизма и шовинизма. В конце концов, благодаря ей пали коммунизм и колосс СССР, оказавшийся неспособным в период мирного сосуществования противостоять системе институтов, обеспечивших создание невиданного в истории благополучия, личной свободы, а с ними и процветания искусств, убийственной поп-культуры — от джаза до хип-хопа и Голливуда.

Серьезные нововведения случаются лишь при редком стечении обстоятельств, как, например, при президенте Линдоне Джонсоне, когда ему удалось, вслед за убийством молодого Джона Кеннеди и охватившим страну горем, пробить через Конгресс ряд радикальных реформ по защите гражданских прав; или ближе к нашему времени, когда Америка избрала в президенты первого чернокожего политика, которому удалось, поставив на кон весь свой политический капитал, осуществить давнюю мечту американских президентов — поголовное медицинское страхование. Но это — исключения. Как правило, по контрасту со своим размером и сложностью эта машина позволяет продвигаться вперед лишь малыми шажками.

Сумеет ли эта машина опутать и парализовать Трампа? Полагаю, что да, если американцы не поленятся, а СМИ и общественные организации не дадут им заснуть. Хотя, конечно, зарекаться нельзя… Но, повторяю, ни в Веймарской республике, ни в королевской Италии, ни тем более в царской России — ни таких институтов, ни тем более такого их переплетения не было.

Но вот, казалось бы, опыт современной России дает основания для более подходящей аналогии, а взаимные симпатии Трампа и Путина — аргумент в ее пользу. Однако, в отличие от современной России, где Конституция оказалась, увы, слишком податливой (например, закон 2013 года «Об оскорблении религиозных чувств верующих», который напрямую противоречит ст. 28 Конституции РФ), где институты партий мало развиты, политическая конкуренция практически отсутствует, пресса, особенно ТВ, пиарит власть и рынками верховодит Кремль, — в отличие от России Америка имеет живую, мощную конституцию, которая выросла из необходимости религиозной толерантности, по-настоящему независимую судебную систему, устоявшиеся партии, незыблемое право собственности и, главное, непобедимые механизмы разделения властей, которые не терпят скопления силы в каком-либо одном центре, даже в Вашингтоне. Что и доказали выборы самого необычного и непопулярного кандидата, который, однако, искусно сыграл на желании избирателей перетрясти весь вашингтонский истеблишмент.

Ближайшие месяцы покажут, с каким скрипом тронется телега власти президента Трампа, и удастся ли ему, не завязнув, свернуть с пути, проторенного его предшественниками. Так что, не стоит проигравшим на выборах уж слишком отчаиваться, как, впрочем, и победителям зарываться и обольщаться победой. Для сумерек Америки — Обамы ли, Трампа ли — время не созрело.

Да, налицо кризис демократии и гуманизма, кризис их ценностей. Последний раз кризис такого масштаба охватил Европу после Первой мировой войны и был реакцией на нее, на миллионы смертей — бессмысленных, как это стало ясно победителям и побежденным. Сегодня на Западе нет за спиной такой катастрофы (даже распад СССР несоизмерим с катастрофой Первой мировой войны). Нынешние Трамп и brexit — это реакция на ускорение социального прогресса, а не, как когда-то, на крах его в окопах Великой войны; это реакция на ускорение социальных процессов, вызванных глобализацией. А глобализация, как всякий широкомасштабный, нарушающий статус-кво процесс (индустриализация, научно-техническая революция, электрификация, новые коммуникации и т.п.), неизменно создает как победителей, так и проигравших (найти способы компенсировать ущерб последних — естественная задача для политики). Но это также и реакция на распространение гуманизма и просвещения на народы, которые до недавнего времени жили как бы на обочине Истории. У них тоже есть свои победители и проигравшие, но ставки в более традиционных обществах намного выше, чем в развитом мире, а, соответственно, и реакция на модернизацию куда более болезненна. Иными словами, источники кризиса демократии сегодня — будь-то экономика и коммуникации, массовая миграция с «юга» на «север» или вызвавший ее глубокий кризис на Ближнем Востоке — в корне отличаются от тех, что сто лет назад заложили под мир бомбу замедленного действия, хотя прецеденты и аналогии не могут не настораживать.


Конец Холодной войны, падение коммунизма, приход демократии в СССР и Восточную Европу успокоили Запад, особенно США, собравшие после краха Советского Союза значительные дивиденды, материальные и моральные. Показалось даже, что нового в истории больше не будет: мол, победила глобализация в ее западной либеральной ипостаси. А оказалось — наоборот: история вовсе и не кончалась, да и с объявлением смерти модернизма, то бишь необратимости модернизации, сильно поспешили.

Все смешалось в доме Облонских, и конфликт старого и нового, составляющий сущность этой знаменитой фразы, охватил весь мир, а не только, как в романе Толстого, старорежимную Россию, где высокие технологии и самые передовые идеи (железные дороги и коммунизм в «Анне Карениной») уживались с верой в кикимору, дурной глаз и полоумных провидцев.

Сто лет назад Александр Блок, как и многие его современники, поспешил с «крушением гуманизма». Ему казалось, что качнувшийся маятник остановил часы. К нашему времени больше подходит его строчка: «Покой нам только снится». Борьба идей, борьба за просвещение и гуманизм, как и история, продолжаются.

* См., например, статью Маши Гессен в NYRB, «Руководство к выживанию при авторитарном режиме»,


Monday, September 26, 2016

EYES WIDE OPEN: Marlen Khutsiev's film IT HAPPENED IN MAY (1970)

Printed version appeared in the Telluride Film Festival publication Film Watch (2016)

Todorovsky and Arkhilovski in It Happened in May
Old films are like a message in a bottle, mysterious and enchanting, even more so if written in an hidden code to elude the censor. Sophisticated and committed to self-expression, Soviet film makers from Eisenstein to Muratova have made such coding part of their cinematic aesthetic, and as Soviet experience fades into distant past, lovers of vintage cinema would do well to keep this in mind. Marlen Khutsiev belongs to the Olympian roster of Soviet directors auteurs whose films transcend ideological regimentation. Few have more successfully incorporated this constraint, making it part of their cinematic expression.

Marlen Khutsiev
Marlen Khutsiev(his given name is a contraction of MARxLENin) was born in 1925 in Tbilisi, Georgia, to a father who was a committed Bolshevik revolutionary and shot, like many, in the Stalinist purges in 1937. This year Khutsiev plans to release his thirteenth film featuring a dialogue between – appropriately for a nonagenarian director – two Russian sages, Anton Chekhov and Leo Tolstoy. Khutsiev is, perhaps, best known for his 1961 I am Twenty (a.k.a. Zastava Ilyicha) and July Rain (1966) – films that share the cinematic “vibe” with Michelangelo Antonioni’s L’Avventura (1960) and Blowup (1966). Like Antonioni’s, Khutsiev’s films became iconic for the 1960s generation.

It Happened in May (Был месяц май, 1970), too, is intensely contemporary. Released to mark the twenty-fifth anniversary of the end of WWII, it falls thematically within the range of government-sponsored topics: victory over the Nazi evil, war-time heroic sacrifices, and staying vigilant in the face of the uneasy coexistence with the former foe. In the USSR, by 1969, the victory in WWII has largely replaced the revolution of 1917 as the principal source of legitimacy for the Party and the state. Accordingly, movie houses, TV screens, theaters, bookstores, and media were saturated with war themes.

There was also a pernicious side to this enforced obsession: the Brezhnev regime used the theme as a cover for rehabilitating the war-time supremo Joseph Stalin and his party’s Gulag record. Like many among the intelligentsia, Khutsiev was appalled. Although not a dissident, he joined other prominent artists and scientists in 1966 who petitioned against creeping Stalinism. No wonder, then, that he approached the war theme from an unusual angle and introduced his own, subtly discordant, note into the official chorus of commemorative hosannas.

A war movie, It Happened in May is set paradoxically on a bucolic German pig farm, untouched by war, a few days after the Nazi surrender. But before the story begins, as if to get the requisite bravura out of the way, Khutsiev opens with a five-minute montage of war footage, replete with a deafening battle-field soundtrack overlaid with Tchaikovsky’s Manfred and culminating in the hoisting of the Red flag over the Reichstag. Then, all of a sudden, come the deafening silence and the indolent air of the opening scene: the protagonist, a young Lieutenant (Alexander Arzhilovsky) wakes up on a peaceful sunny morning in a clean and puffy farmer’s bed. There were more surprises to come.

G. Baklanov
Made for television, which explains its generous use of close-ups and a spare setting, the film is based on a short story by a war veteran writer, Georgy Baklanov (Fridman), entitled  “The Wages of Horror” (Почём фунт лиха,"1962). Baklanov (1923-2009) was a well-known chronicler of WWII much admired for his authenticity and honesty. In his story, an old veteran recalls how, as a young officer, he was stunned when coming face to face with the Nazi camps and ovens, concealed by the civilized surface of German life. On the face of it, the film, like the story, was meant as a message in a bottle from the WWII generation to be discovered by their carefree descendants a quarter of a century later. But while Baklanov’s narrative is straightforward, the film infuses the central moment of discovery with extraordinary resonance and depth.

A small detachment of Red Army scouts, led by a twenty-one-year-old lieutenant, is quartered on an idyllic German farmstead that appears untouched by the war. The soldiers are making friends with the farm’s German owners who are as eager as the Russians to put the war behind them. The camera focuses on the simple pleasures of peace: sleeping late, a hearty meal, sharing a carafe of cider, the soldiers making simple conversation in broken German, their clumsy courtship of the farmer’s pretty wife. The farm raises pigs, and the soldiers are eager to help the young-looking farmer’s wife in her chores around the well-tended pigsty. But come evening, the farmer, mindful of the soldiers’ gallantry, takes his wife and their teenage son to spend the night with relatives in a nearby village. The overall scene’s setting is serene but the inquisitive camera eye, awkward silences, strained exchanges, and the  scene’s flat, shadowless light lend the opening episode the air of the uncanny – a Gothic fairytale castle, its ghosts too shy for the light of day.

Early in the evening the young Lieutenant is summoned by his superior to a nearby estate where a group of junior officers are celebrating the end of the long war. The Lieutenant mounts a trophy motor bike and speeds to the party along a beautiful wooded alley. Within sight of his destination, an opulent German country house, he fumbles and crashes. For a moment he looks dead. This is how Khutsiev prepares him for a nocturnal encounter with the ghosts – readies him for the descent into hell.

The accident leaves the Lieutenant dazed but uninjured and he soon joins the partying officers, raising melancholy toasts in honor of fallen comrades and singing melancholy Russian songs. They have seen too much grief and lost too many comrades to enjoy their victory celebration. As the party comes to an end, the host, a Sr. Lieutenant (played by the film maker Peter Todorovsky wearing his own war-time uniform), invites officers to go for a ride in a captured German
convertible. Unexpectedly, they are stopped at a mysterious gate, not quite realizing they have arrived at the gates of hell, a Nazi concentration camp. Inside, still clueless, they enter the dark buildings. Illuminated by their flash lights, various objects come into view: mysterious empty cans (the gas Zyklon-B), mounds of abandoned footwear, spoons, and finally, heavy oven doors that the visitors take for the camp’s heating system.

Only later, when the Lieutenant encounters the camp’s former inmates, who wander onto the pig farm in the night, does he learn the truth about the death camp: the gas ovens, the burning of the victims, the use of human ashes to fertilize the nearby fields. When he finds out that their hosts had been complicit in having one of their Polish forced laborers gassed, the officers go searching for them in the nearby village. In vain. The family has disappeared. The farmstead is also empty, except for the pigs. The final shot is of the Lieutenant.
He is standing alone, dazed and bewildered by the revelation, while around him the farm’s well-tended pigs are crowding the yard, a fairytale visual substitute for the disappeared family.

The film’s final segment, like the introductory part, consists of a montage of documentary footage, but this time, the clips show street life of modern European cities – Berlin, London, Paris, Moscow – replete with well-dressed men, women and children hurrying on their way along avenues pulsating with traffic. Wearied by the horror, the eye feasts on these quotidian scenes. Without warning, the human traffic begins to flow onto the grounds of a concentration camp museum.

Now the moving images get interspersed with some of the most famous stills of the Holocaust. The knowing viewer is perplexed. The stills show what look like exclusively Jewish victims whereas those in the film are a Polish couple forced to work on the pig farm.
The camera lingers, moves on, and then returns to one of the iconic holocaust images – a seven-year-old Jewish boy from  the Warsaw ghetto, his arms raised in a gesture of surrender. The present-day footage resumes, and the camera picks out a charming boy of the same age and follows his gaze before fading into the credits.

This final juxtaposition – a Jewish boy victim and his happy and free counterpart of 1970 – invites the Soviet viewer, keenly aware of subliminal messaging, to recapitulate the film narrative mentally, thereby deciphering its other layer of meaning. Apparently the film functioned also as a silent protest against official Soviet anti-Semitism. Soviet propaganda habitually suppressed the story of the Jewish holocaust and denied the Jews’ singular status as victims of the Nazi extermination policies.

Baklanov must have been ecstatic for the way Khutsiev  “unpacked” the hidden, perhaps even unconscious, layers of his short story. In a rare tribute of one author to another, he renamed his "Wages of Horror" after the film.  In all subsequent publications the story appeared as “It Happened In May.”

August 2016
Berkeley, California