Monday, September 26, 2016

EYES WIDE OPEN: Marlen Khutsiev's film IT HAPPENED IN MAY (1970)

Printed version appeared in the Telluride Film Festival publication Film Watch (2016)

Todorovsky and Arkhilovski in It Happened in May
Old films are like a message in a bottle, mysterious and enchanting, even more so if written in an hidden code to elude the censor. Sophisticated and committed to self-expression, Soviet film makers from Eisenstein to Muratova have made such coding part of their cinematic aesthetic, and as Soviet experience fades into distant past, lovers of vintage cinema would do well to keep this in mind. Marlen Khutsiev belongs to the Olympian roster of Soviet directors auteurs whose films transcend ideological regimentation. Few have more successfully incorporated this constraint, making it part of their cinematic expression.

Marlen Khutsiev
Marlen Khutsiev(his given name is a contraction of MARxLENin) was born in 1925 in Tbilisi, Georgia, to a father who was a committed Bolshevik revolutionary and shot, like many, in the Stalinist purges in 1937. This year Khutsiev plans to release his thirteenth film featuring a dialogue between – appropriately for a nonagenarian director – two Russian sages, Anton Chekhov and Leo Tolstoy. Khutsiev is, perhaps, best known for his 1961 I am Twenty (a.k.a. Zastava Ilyicha) and July Rain (1966) – films that share the cinematic “vibe” with Michelangelo Antonioni’s L’Avventura (1960) and Blowup (1966). Like Antonioni’s, Khutsiev’s films became iconic for the 1960s generation.

It Happened in May (Был месяц май, 1970), too, is intensely contemporary. Released to mark the twenty-fifth anniversary of the end of WWII, it falls thematically within the range of government-sponsored topics: victory over the Nazi evil, war-time heroic sacrifices, and staying vigilant in the face of the uneasy coexistence with the former foe. In the USSR, by 1969, the victory in WWII has largely replaced the revolution of 1917 as the principal source of legitimacy for the Party and the state. Accordingly, movie houses, TV screens, theaters, bookstores, and media were saturated with war themes.

There was also a pernicious side to this enforced obsession: the Brezhnev regime used the theme as a cover for rehabilitating the war-time supremo Joseph Stalin and his party’s Gulag record. Like many among the intelligentsia, Khutsiev was appalled. Although not a dissident, he joined other prominent artists and scientists in 1966 who petitioned against creeping Stalinism. No wonder, then, that he approached the war theme from an unusual angle and introduced his own, subtly discordant, note into the official chorus of commemorative hosannas.

A war movie, It Happened in May is set paradoxically on a bucolic German pig farm, untouched by war, a few days after the Nazi surrender. But before the story begins, as if to get the requisite bravura out of the way, Khutsiev opens with a five-minute montage of war footage, replete with a deafening battle-field soundtrack overlaid with Tchaikovsky’s Manfred and culminating in the hoisting of the Red flag over the Reichstag. Then, all of a sudden, come the deafening silence and the indolent air of the opening scene: the protagonist, a young Lieutenant (Alexander Arzhilovsky) wakes up on a peaceful sunny morning in a clean and puffy farmer’s bed. There were more surprises to come.

G. Baklanov
Made for television, which explains its generous use of close-ups and a spare setting, the film is based on a short story by a war veteran writer, Georgy Baklanov (Fridman), entitled  “The Wages of Horror” (Почём фунт лиха,"1962). Baklanov (1923-2009) was a well-known chronicler of WWII much admired for his authenticity and honesty. In his story, an old veteran recalls how, as a young officer, he was stunned when coming face to face with the Nazi camps and ovens, concealed by the civilized surface of German life. On the face of it, the film, like the story, was meant as a message in a bottle from the WWII generation to be discovered by their carefree descendants a quarter of a century later. But while Baklanov’s narrative is straightforward, the film infuses the central moment of discovery with extraordinary resonance and depth.

A small detachment of Red Army scouts, led by a twenty-one-year-old lieutenant, is quartered on an idyllic German farmstead that appears untouched by the war. The soldiers are making friends with the farm’s German owners who are as eager as the Russians to put the war behind them. The camera focuses on the simple pleasures of peace: sleeping late, a hearty meal, sharing a carafe of cider, the soldiers making simple conversation in broken German, their clumsy courtship of the farmer’s pretty wife. The farm raises pigs, and the soldiers are eager to help the young-looking farmer’s wife in her chores around the well-tended pigsty. But come evening, the farmer, mindful of the soldiers’ gallantry, takes his wife and their teenage son to spend the night with relatives in a nearby village. The overall scene’s setting is serene but the inquisitive camera eye, awkward silences, strained exchanges, and the  scene’s flat, shadowless light lend the opening episode the air of the uncanny – a Gothic fairytale castle, its ghosts too shy for the light of day.

Early in the evening the young Lieutenant is summoned by his superior to a nearby estate where a group of junior officers are celebrating the end of the long war. The Lieutenant mounts a trophy motor bike and speeds to the party along a beautiful wooded alley. Within sight of his destination, an opulent German country house, he fumbles and crashes. For a moment he looks dead. This is how Khutsiev prepares him for a nocturnal encounter with the ghosts – readies him for the descent into hell.

The accident leaves the Lieutenant dazed but uninjured and he soon joins the partying officers, raising melancholy toasts in honor of fallen comrades and singing melancholy Russian songs. They have seen too much grief and lost too many comrades to enjoy their victory celebration. As the party comes to an end, the host, a Sr. Lieutenant (played by the film maker Peter Todorovsky wearing his own war-time uniform), invites officers to go for a ride in a captured German
convertible. Unexpectedly, they are stopped at a mysterious gate, not quite realizing they have arrived at the gates of hell, a Nazi concentration camp. Inside, still clueless, they enter the dark buildings. Illuminated by their flash lights, various objects come into view: mysterious empty cans (the gas Zyklon-B), mounds of abandoned footwear, spoons, and finally, heavy oven doors that the visitors take for the camp’s heating system.

Only later, when the Lieutenant encounters the camp’s former inmates, who wander onto the pig farm in the night, does he learn the truth about the death camp: the gas ovens, the burning of the victims, the use of human ashes to fertilize the nearby fields. When he finds out that their hosts had been complicit in having one of their Polish forced laborers gassed, the officers go searching for them in the nearby village. In vain. The family has disappeared. The farmstead is also empty, except for the pigs. The final shot is of the Lieutenant.
He is standing alone, dazed and bewildered by the revelation, while around him the farm’s well-tended pigs are crowding the yard, a fairytale visual substitute for the disappeared family.


The film’s final segment, like the introductory part, consists of a montage of documentary footage, but this time, the clips show street life of modern European cities – Berlin, London, Paris, Moscow – replete with well-dressed men, women and children hurrying on their way along avenues pulsating with traffic. Wearied by the horror, the eye feasts on these quotidian scenes. Without warning, the human traffic begins to flow onto the grounds of a concentration camp museum.

Now the moving images get interspersed with some of the most famous stills of the Holocaust. The knowing viewer is perplexed. The stills show what look like exclusively Jewish victims whereas those in the film are a Polish couple forced to work on the pig farm.
The camera lingers, moves on, and then returns to one of the iconic holocaust images – a seven-year-old Jewish boy from  the Warsaw ghetto, his arms raised in a gesture of surrender. The present-day footage resumes, and the camera picks out a charming boy of the same age and follows his gaze before fading into the credits.

This final juxtaposition – a Jewish boy victim and his happy and free counterpart of 1970 – invites the Soviet viewer, keenly aware of subliminal messaging, to recapitulate the film narrative mentally, thereby deciphering its other layer of meaning. Apparently the film functioned also as a silent protest against official Soviet anti-Semitism. Soviet propaganda habitually suppressed the story of the Jewish holocaust and denied the Jews’ singular status as victims of the Nazi extermination policies.

Baklanov must have been ecstatic for the way Khutsiev  “unpacked” the hidden, perhaps even unconscious, layers of his short story. In a rare tribute of one author to another, he renamed his "Wages of Horror" after the film.  In all subsequent publications the story appeared as “It Happened In May.”

August 2016
Berkeley, California

Thursday, September 22, 2016

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В РАССКАЗЕ БАБЕЛЯ


Бабель в 1924 г.

Рассказ Бабеля и с чем его едят 


По своей насыщенности, сквозной гармонизации элементов, вспышке сознания (éclat, epiphany, прорыв в вечность) и при минимальном объеме, рассказ Бабеля близок лирической поэзии современников. По своей тематике — насилие и эрос, как вместе, так и в отдельности, но всегда в резонансе с ломкой социального, если не мирового, уклада — путь Бабеля лежит в плоскости западной литературной традиции — той традиции, которая берет начало от Гомера и Священного Писания. 

Бабель -- модернист

Афористично сформулировал это положение современник Бабеля Осип Мандельштам. Размышляя о смысле недавно разразившейся мировой войны, он как бы сопоставляет ее с Троянской и восклицает: «Когда бы не Елена, / Что Троя вам одна, ахейские мужи?» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса», 1915). Иными словами, мировой конфликт, его вселенский масштаб, большой космос, сопоставляются с малым: с одной стороны великая война, с другой — узел любви и ревности, желания и насилия, взятого в одной судьбе. И наоборот. Гомер неразрывно связал эти два космоса, всеобщий и личный микрокосм, и сделал их соотнесенность основой западной литературной традиции. Перефразируя друга Бабеля, Владимира Маяковского, мы говорим «любовь и ревность», а подразумеваем «войну» или «революцию», или говорим «война», «революция», а подразумеваем «насилие и любовь».

Нечто аналогичное происходит со Священным Писанием и его ролью в западной литературной традиции: о чем бы ни шла речь в частности — о праотцах или племенах израильских, об Иисусе ли Навине или Иисусе Назаретянине, — библейское повествование, как заметил проницательный Эрих Ауэрбах, толкуется предсказательно-фигурально (figura): каждое отдельное событие — это микрокосм, дающее представление о том как устроен весь космос. Так ветхозаветное древо познания добра и зла воспринимается фигурально, а именно предсказывает крест распятия в Новом Завете. Поэтому на иконах у подножия распятия изображают череп Адама, чей первородный грех искупает Иисус Христос. 

Однако, то, что верно для всей традиции, будет верно для всех, кто ей принадлежит. Особенность же Бабеля и других модернистов начала прошлого века (Мандельштама и Хлебникова, Ахматовой и Джойса) состоит как в ясном осмыслении литературной  традиции, так и в сознании исчерпанности её канона. Какнон обветшал и требовал обновления. Обновляли они его через осознанное по-новому возвращение к первоосновам. Мандельштам и Джойс обращались к заново понимаемой Элладе, Хлебников -- к мифическим праславянам, Ахматова -- к Ветхому и Новому завету -- но приближенным к низменной повседневности (см. стихотворение "Лотова жена", где крушение царского режима осмысляется через легенду Содома и Гоморры). Аналогичный ход характерен и для религиозного фундаментализма с его жаждой возврата к раннему христианству именно в повседневности, и для психоанализа с его отсылкой к античности через физический "низ" (Эдипов комплекс и т.п.), и для тоталитарных политических идеологий, таких, как коммунизм, фашизм, нацизм с их заявкой на "возвращение" к по-новому осмысленным или просто выдуманным истокам. 

В этой перспективе модернизм, особенно русский, делает заявку на ренессанс, возрождение античности в современности, а буквально — на игру в невольное, подсознательное угадывание в современном искусстве его древней канвы (так мы узнаем в Стивене Дедалусе Джойса Улисса-Одиссея, и так Мандельштам узнает в Крыму Древнюю Элладу - см. его "Золотистого мёда струя").  Мандельштам лаконично сформулировал этот момент в стихотворении "Tristia": "И сладок нам лишь узнаванья миг".

Колоссальная насыщенность миниатюрного рассказа Бабеля позволяет читателю принять участие в модернистской игре на узнавание и разглядеть в перипетиях злобы дня с их острым бытовизмом канву священного текста, а в оглушительном шуме и гаме современности — вариацию темы, которую разыгрывает весь мировой оркестр. Пользуясь термином Ауэрбаха, рассказ Бабеля — фигурален. Он отсылает нас к архетипам культуры и позволяет разглядеть их очертания в казалось бы банальном и низменном быте. Ниже я постараюсь показать это на примере рассказа "Король" (1921), первого из цикла Одесских рассказов.

Жанр маленький и жанр большой

Несколько слов о жанровой "неразборчивости," вернее, о жанровой синтетичности Бабеля. Как русские лирические поэты-современники, такие, как Блок («Трилогия вочеловечения»), Мандельштам («Камень», «Вторая книга», «Воронежские тетради»), Ахматова («Вечер», «Четки», «Anno Domini»), Бабель писал циклами, главным образом от первого лица как бы единого рассказчика с (авто-) биографией, который непосредственно связан с описываемыми событиями. 

Так «Одесские рассказы», «Конармия», «История моей Голубятни» (рассказы о детстве) и др. -- все связаны, казалось бы, с одним рассказчиком, у которого "на сердце осень, а на носу очки" ("Как это делалось в Одессе"). Благодаря такой циклизации Бабель, мастер яркой и гибкой малой формы, выстраивает свои рассказы в эпический цикл. Это особенно очевидно в рассказах о детстве и в "Конармии". Серия его новелл разворачивается в единое эпическое пространство, а в нём раздается речь и вычерчивается фигура автобиографического рассказчика, обладателя неповторимого бабелевского голоса. 

В этом смысле Бабель -- создатель этой новой гибридной прозаической формы (что-то подобное возникает и у Зощенко). Его цикл рассказов подобен современному роману с его одержимым рефлексией героем.  И в этом искусстве сочетать яркий лиризм малой формы с эпичностью большой темы и интимностью автобиографии Бабель остается непревзойденным. Любопытно, что последователей у него оказалось много именно в Америке с ее широко распространенной темой культурной идентичности: такие, как писательница Грейс Пейли (Grace Paley) с ее циклами рассказов и Филип Рот (Philip Roth) с его циклами якобы автобиографических рассказов и романов о Цукермане, и, полагаю, Джон Апдайк (John Updike) с его романными циклами о Гарри "Рэббите" Ангстроме...


Ты - жид или русский?


Любители ярлыков часто задают вопрос: русский или еврейский писатель Бабель? Он в полной мере и тот и другой, как, например, Николай Гоголь (украинский и русский), Джеймс Джойс (ирландский и английский), Филип Рот (еврейский и американский), Джеймс Болдуин (негритянский и американский), или Видиадхар Найпол (тринидадо-индийский и английский), Владимир Набоков (русский и американский). Но нам важно уточнение, а не ярлык.

Тематика, авторский голос — в основном, но не исключительно — связывают Бабеля с жизнью недавно модернизированного еврейства Одессы, портового города на западной окраине Российской империи, который сыграл гигантскую роль в создании русской советской культуры (Олеша, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров, Рихтер, Ойстрах, и др.). Одесское еврейство было многочисленно, значительная часть его отличалась зажиточностью, образованностью и широтой кругозора. Быть евреем в Одессе не означало быть безнадежно ущемленным, как бывало в черте оседлости и за её пределами. Портовый город был наполнен иностранцами, и одесситы из образованной среды города, в том числе и евреи, чувствовали себя не меньше европейцами (иногда и больше), чем подданными Российской империи (об этом хорошо сказано у Юрия Олеши). Не удивительно, что первоучителями литературы для Бабеля стали французы (как, кстати, и у Горького, который в юности зачитывался "Королевой Марго"). От этого одесского космополитизма, особой толерантности Одессы-мамыи идёт та удивительная раскованность, с которой Бабель обращается с еврейской темой, такой болезненной у многих других авторов-евреев. Полагаю, что эта свобода от типичной русско-еврейской ущемлённости и поразила Горького в молодом, явившемуся к нему с улицы Бабеле.

Король

Самый ранний из «Одесских рассказов», «Король», уже дает представление о том, как Бабель, «много битый, но не убитый» в польскую кампанию 1920 года (Шкловский), строил свою новеллу, наслаивая, как в палимпсесте, «нечестивую» современность на освященные традицией архетипы. Взгляните еще раз на этот хорошо известный миниатюрный рассказ -- это зерно, из которого вырос весь, или почти весь, последующий Бабель.

Впервые напечатанный в июне 1921 года в изголодавшейся и обнищавшей Одессе, «Король» начинается с описания раблезианской дворовой кухни, где готовятся яства для свадьбы сестры Бени Крика. Несметные груды еды, ручьи поварского пота и само гомерическое пиршество отсылают к карнавальному роману Рабле и задают рассказу общий пародийный и утопический тон (утопическое изобилие), особенно по контрасту с голодным городом.


Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

"Король" - это прозвище одесского гангстера, выставленное в заглавие, и оно подсказывает еще один сюжет, на этот раз взятый из еврейского Священного Писания, и еврейской религиозной  традиции. Это -- пришествие Мессии, то бишь царя (Король), помазанника Божия, который приходит с "сильной рукой" (десница с браунингом), и который призван установить мир и справедливость среди людей. Что Король Бабеля и осуществляет, пусть и в ироничном ключе. С его появлением, власть переходит из рук государя императора, гонителя евреев, в руки еврейского короля бандитов, иначе, пародийного Мессии. Бабель подчеркивает этот переворот устами нового полицейского пристава: "Там, где есть Государь Император, там нет короля." А получается именно наоборот!

Беня устраивает пожар в участке, полицмейстер вынужден отменить облаву, и собравшийся на свадьбе мир одесской Молдаванки — а фигурально и мир вообще — может насладиться древней еврейской утопией Субботы — и как и положено в Шабат, покойно «пить и закусывать» и не "волноваться этих глупостей». 



Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

Еще два ключевых сюжета всплывают во вставной новелле, повествующей о том, как Беня Крик женился на дочери респектабельного молочного магната Эйхбаума. Фамилия Эйхбаум, созвучная Борису Эйхенбауму, автору знаменитой статьи "Как сделана 'Шинель' Гоголя" (1918), намекает на присутствие литературного мотива. Бабель как бы подсказывает читателю, что еврей-поставщик молочных продуктов с незамужней дочерью — это литературная пародия знакомого персонажа из рассказов Шолем-Алейхема, а именно Тевье-молочника с его пятью незамужними дочерьми. Так возникает тема литературного заимствования: "налёта" молодого автора на широко известного писателя и состязания с ним. 

Таким образом, Бабель предлагает читателю сопоставить новое искусство со старым, свое авторство — с творчеством "еврейского классика" Шолом-Алейхема, выстраивая аналогию между литературной преемственностью, с одной стороны, и коллизией Бени Крика и его будущего тестя Эйхбаума, с другой. Среди разных благ, которые Беня Крик предлагает старику Эйхбауму за руку его дочери, есть самое главное, соединяющее уважение с старому классику, у которого он многому научился, и желание побить его на его же поприще. Так Беня Крик обещает похоронить своего тестя с честью на первом еврейском кладбище «у самых ворот» и поставить ему «памятник из розового мрамора». Exegi monumentum. Я памятник себе (тебе?) воздвиг нерукотворный... Так Бабель с иронической улыбкой отсылает читателя к своему еврейскому учителю в рамке классического архетипа посмертной славы поэта, священного для русского читателя. Или говоря современным языком, даёт Горация, Шолом-Алейхема и Пушкина в одном стакане.

Бабель как бы выстраивает легенду своей авторской генеалогии. В ее рамке Шолом-Алейхем занимает место отца еврейской литературы на идиш (как Пушкин - русской), а он, Бабель — лихой зять Эйхбаума-Шолем-Алейхема — создает русскую еврейскую литературу. Тевье, герой рассказов Шолом-Алейхема, беззащитен, он — молочный ("мильхер" на идиш, т.е., слабак,  не способный на насилие), а герой Бабеля — новый тип еврея — размахивающий браунингом бандит "большого города". Если современные еврейские персонажи Шолом-Алейхема стоят еще одной ногой в патриархальном мире и соблюдают кашрут, то евреи Бабеля принадлежат новому поколению: они модернизированы и стоят обеими ногами на тротуаре "большого города". Им наплевать на табу иудаизма, и они не просто режут телок на ферме Эйхбаума, а делаю это так, что заколотые телята, вопреки Закону, «скользят в крови матери». 

В «Короле» Бабель оставляет мир Шолом-Алейхема позади, хотя и не отрицает преемственности и признает, пусть в форме литературной пародии, что многим ему обязан. Он ведь готов поставить своему литературному "тестю" «памятник из розового мрамора», но только  при условии, что стоять он будет у кладбищенских ворот. Читатели "Конармейского Дневника" Бабеля заметят, как  перекликается этот кладбищенский образ с повторяющимся восклицанием Бабеля: "До свиданья, мертвецы!" (3.6.1920, Житомир). 

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

Революция разорвала связь времён, хотя н не уничтожила литературной преемственности. В  «Короле» Бабель вплетает еврейскую ленту в западно-европейский (включая русский) литературный канон. И здесь же он впервые набрасывает карту будущей русской еврейской литературы собственного извода.  Не пройдет и четырех лет, как он заселит еë пространство еврейскими бандитами из Одессы, их «кузенами» — казаками из Первой конной армии Буденного,  галицийскими хасидами, а потом прибавит к ним еще и кучу родственников и соседей мальчика «Бабеля» (так зовет его мать в ранних публикациях рассказа «Первая любовь») — того самого мальчика, который пережил погром в Николаеве,  и чья юность прошла в Одессе — портовом городе, из которого ему открывался ХХ век… 


Исаак Бабель в 1907 г.

Беркли-Стэнфорд, Калифорния. 2016 г.
© 2016-2022 Gregory Freidin

Это короткое эссе я написал по просьбе журнала Лехаим (#286, 2 мая 2016 г.) по поводу новой литературной Премии Бабеля за лучший русскоязычный рассказ. Вопрос мне был поставлен так: "Что такое бабелевский рассказ как явление, насколько он еврейский, насколько - русский?" Просили 500 слов, но взяли и 800. Я ответил, как мог, сжато и, надеюсь, смачно (все-таки Бабель!). И вот что получилось. Специалистам кое-что будет знакомо по моим старым работам, но есть и новое. В отличие от журнальной публикации здесь больше места и дышится свободней, можно досказать мысли, есть фотки и, главное — концовка — важная для  Бабеля "вовремя поставленная точка." Правлено, июнь 2022 г.



Friday, January 15, 2016

Иосиф, ты слышишь? Вспоминая Бродского и Барышникова середины 70х

ИБ на Ноб Хилл в С-Ф. 1988. Фото автора.
© 1987 by G. Freidin

























Читал Акачелу в NYRB про Бродского/Барышникова. A Ghost Story. Всколыхнулось многое. Не удержался -- и вот сам уповаю на духов.

Помню хорошо середину 70-х, когда я с Мишей познакомился, вернее, был ему представлен. Твердое рукопожатие и серьезный, сосредоточенный вид, чем он отличался от остальной балетной кампании. А стихи Иосифа, посвященные Мише ("Классический балет есть замок красоты"), полюбил тогда же в 1976 г...

Сейчас перечитал - и меня обожгло ароматом тех дней.

Иосиф, ты слышишь?

Такая пряная травяная настойка, что сам Верлен бы позавидовал! У него только мята и тмин а у тебя там целый музей нашей жизни! Вот продернутый через акмеистическое колечко французский -- балетный -- семнадцатый и русский восемнадцатый век. Ты их подаешь хитро -- через чопорное "Я не увижу знаменитой Федры" Мандельштама (он нет, а ты - увидел!). Но  не не в лоб, а околицей -- через ритм смежного стишка: "Природа -- тот же Рим". Так ведь?

И тут же, не переводя дыхания, вызываешь дух Хлебникова, чтоб тот дал футуристическую подножку Мандельштаму своим "Кузнечиком" и "Бобэоби".

В имперский мягкий плюш мы втискиваем зад, 
и, крылышкуя скорописью ляжек, 
красавица, с которою не ляжешь, 
одним прыжком выпархивает в сад.

А главное -- закончил ты свой "стишок" серенадой нашему удачному-- удавшемуся -- изгнанию. И правда: каждый из нас приземлился и встал на свое место в Америке.

Помню, когда мы с тобой встречались раз в пол-года или в год и выбалтывались друг другу, водопад - водопаду. Было ощущение переполненной чаши, жизни взахлеб. Богемные кафушки в  North Beach, китайские завтраки рядом в Чайна Таун, коктейли после причащения у тихо-океанского прибоя в Клифф Хаус, вечера у нас. Или у тебя – China Town или в Little Italy. Чувствовалось все и воспринималось ярко, как в детстве.

В середине 70-х приезжал к нам на гастроли Американский балетный театр с Мишей Барышниковым (он уже ушел от Баланчина). У него тогда еще был или только что кончился несчастный роман с Гелзи Кёркланд, и они в Сан-Франциско танцевали Жизель с таким исступлением, что казалось, разыгрывали личную драму. Я - романтик, и у меня дух захватывало. Хотелось самому прыгнуть и сцену перелететь, "крылышкуя скорописью ляжек."

И вот кружатся вилисы на кладбище, закручивают повесу Ганса до полусмерти, ну а Гелзи, то бишь, Жизель его, то бишь Мишу, все-таки прощает и спасает... Взрыв оваций. Занавес. Восторг. А потом за кулисами у Миши в уборной -- благодарность, обожание, как у курсистки, и у меня чуть было не обморок от вида его окровавленных ступней, когда он снимал балетки и бинты. Вот это счастье, вот это искусство!

Ты это запечатлел -- и наш тогдашний культ Мандельштама, акмеистов и футуристов и вообще 1920-х годов, а вместе с этим ощущение такой податливой (нам казалось?) американской почвы, куда мы пересадили наши корни.

Вот твои последние два четверостишия. У меня от них еще больше, чем тогда мороз по коже и благодарность тебе за эту нашу временную вечность. Вижу улыбку.
Читаю про себя, но слышу твой хрипловатый, картавый голос:

     Как славно ввечеру, вдали Всея Руси,
     Барышникова зреть. Талант его не стерся!
     Усилие ноги и судорога торса
     с вращением вкруг собственной оси

     рождают тот полет, которого душа,
     как в девках, заждалась, готовая озлиться!
     А что насчет того, где выйдет приземлиться, --
     земля везде тверда; рекомендую США.

Привет тебе из Беркли! Надеюсь, Миша со спектаклем заглянет и к нам...

15.1.2016



Monday, October 19, 2015

GRISHAFEST



Как у Зощенко, моя «жизнь начинается в понедельник» — после пиров, когда голова еще идет кругом.

В пятницу был прием в Стэнфордском гуманитарном центре с леткой руки бесподобной Габриеэллы Сафран. Говорили аспиранты, бывшие и нынешние, и коллеги. Много смешного и трогательного. А в субботу мои бывшие аспиранты (теперь-то они все от первой до последнего — профессура) устроили в мою честь однодневную конференцию. 

Вот это было чудо! Какие они все разные, как ярко они высвечивают прошлое и настоящее, и как они свободны! С каждым хотелось говорить заполночь!

Потом был обед, выступали друзья и коллеги, с которыми я прошел все большие вехи -- от первых моих классов в Стэнфорде до Москвы 1980-х и 90-х, до Бабелевского фестиваля, до последних семинаров по Анне Карениной, Бабелю и Мандельштаму. Пришел даже один из самых моих первых студентов (теперь в Стэнфорде заведует институтом)!

Друзья мои, я был тронут до глубины души — до самой до глубины! Спасибо! 

Конечно, многих не доставало. Многие уже там, другие — далече. Хотелось бы всех поименно назвать...

Последним говорил О.Э. Мандельштам, хотя губами шевелил я. Вот дословно:

Я к величаньям еще не привык.
 Только стихов виноградное мясо
      Мне освежило — случайно — язык.

***

Пунктуация — моя. ГФ. Прилагаю программу







Фотографы. Стр. 1 -- слева: Anne Nesbet (2014); стр. 1 -- справа (2015) и стр. 2 (1973): Victoria Е. Bonnell; последнее (2014): Andrei Ustinov 

Tuesday, October 6, 2015

WINTER ON FIRE - Documentary about the Maidan Revolution of 2013-14

I was at the San Francisco showing of a fantastic new documentary about the Maidan revolution, "Winter on Fire" (dir. Evgeny Afineevsky), that was organized by Tom Luddy at the Dolby Labs building on Potrero.
This morning, I still feel overwhelmed by this film documenting the 94 days of protests provoked by President Yanukovioch reneging on his promise to proceed with European integration of Ukraine.
I have been in a revolution before, and I still vividly remember the three days I spent outside the White House in Moscow in August 1991 (and then some both there and the Kremlin). It felt like being plugged into some high energy field, being both bigger and smaller than usual, but most of all being connected to the other defenders of the White House, their energy flowing through me and mine, through them. I remember feeling totally incredulous as I realized I was standing in a line blocking a column of APC's coming right at us from the direction of Kalininsky Propekt...
Afineevsky managed to catch the spirit of this revolutionary moment -- the moment when a new consciousness is born, whether it is a new religion, a new society, or a new country. Those three days in August 1991 filled me with enough spirit of commitment to last for two decades, and there is some left even today. This is what Beethoven must have meant when he used Schiller's Ode to Joy: Sein umgeschlungen, Millionen... When I heard it afterwards, I felt for the first time that I knew what the chorus was singing about.
Of course, life is more complicated, and I am sure the Maidan revolution itself was more complicated, but the Big Spirit prevailed, and that is the focus of the film.
After the revolution, comes political drudgery of nation-building, the process that Max Weber called routinization of charisma: the hard work of transforming this transcendent spirit into functioning, orderly institutions of society and state. I hope Ukraine succeeds where Russia seems to have faltered.
"Winter on Fire" makes the Maidan revolution, perhaps, the first to be "crowd-documented" on video: from HD Canon cameras to iPads, iPhones, and just plain cell phones, some of them turned on and left running by the victims of riot police cracking their sculls open. It's all there in the film, edited into one big tsunami wave of revolutionary spirit washing over the Square.
I especially recommend the film to those people -- foremost among them, President Vladimir Putin - who think that the Maidan revolution was the result of the CIA or State Department or some other Western behind-the-scenes manipulation. I hope the film will change their mind. Needless to say, "Winter on Fire" is not the whole story. Because of the film's exclusive focus on the grass roots, it may not do justice to the contretemps among the leaders of the Maidan or some groups like the Right Sector, but the film shows beyond reasonable doubt that this was an authentic social movement of Ukrainian people -- at first, the Kiev student, then the cross-section of society -- that coalesced over three months and, paying the highest price in the dead and the wounded, overthrew the corrupt regime that had betrayed them.
There is still a lot of work to be done in Ukraine...

Please note: "Winter on Fire" is scheduled to premiere on Netflix on October 9. Here's a link to the trailer on Youtube.

Tuesday, June 16, 2015

Исаак Бабель как пчела-разведчик

Автор и Сергей Поварцов. Июнь 2014 г.
На днях случайно наткнулся на свой малоизвестный текст на сайте Лехаим. Оказывается, после Бабелевской конференции в Москве в июне 2014-го была со мной беседа о Исааке Бабеле, которую вел Михаил Майков. Беседу я припоминаю плоховато, но текст явно мой и хотелось бы его зафиксировать. В нем есть удачные формулировки. Вот он, кому интересно:

Обычно академизм, научная гонка за автором, сотни статей, академические издания, конференции, едва ли идет ему на пользу. Исключение — «классики». Они имеют хождение наряду со священным писанием и как бы определяют координаты культурной элиты в жизни нации — помещают ее в центр. Возникает это, конечно, не на голом месте: канонизация, как и в случае со святыми, дело долгое. Тургенев, например, на пушкинских торжествах 1880 года сомневался в масштабности Пушкина, а Достоевский со свойственным ему экстремизмом впадал в раж преувеличения. Но есть авторы, которых академизм не спасает. Посмотрите на сотни метров полных собраний, которыми кормилась гуманитарная интеллигенция в советское время.
Бабель? Думаю, что Бабель — это процесс канонизации, но выходящий за рамки одной страны. В России это — одно, в США — другое, во Франции — третье. Он особенный феномен XX и теперь уже XXI века с их динамикой глобализации и этнорелигиозного обособления.
Знаете, у пчел есть такие пчелы-разведчики. Они залетают далеко от улья, чтобы подыскать для него новое место, потом возвращаются и энергично вытанцовывают координаты и свойства этой новой территории для своих собратьев. Вот таким был Бабель: он вытанцевал нам — нашим дедам и нашим внукам — то силовое поле, куда попал наш человеческий улей, разрываемый силами сближения и обособления.
Конечно, постольку, поскольку существует европейское, европеизированное еврейство, особенно США с их мощной еврейской культурной элитой, Бабель уже канонизированная фигура. Он — эталон: выходец из полу-ассимилированной, малообразованной, еще не потерявшей местечковые корни семьи, сумел стать центральной фигурой в культуре не только «своих», но и «чужих», т.е. сделал и тех и других «своими».
В Америке он сильно повлиял на писателей с «дефисной идентичностью» (Филип Рот, Грейс Пейли многому у него научились), и не только еврейского происхождения. Есть замечательная, многообещающая американская писательница Элиф Батуман, родители которой эмигрировали из Турции. Ее писательский голос созвучен Бабелю, и она написала замечательное эссе «Бабель в Калифорнии», после чего «Нью-Йоркер» взял ее в штат. Она тоже разыгрывает сюжет «чужого среди своих» и «своего среди чужих». Это все — драма «перемещенных лиц», а в современном мире не осталось уже людей, которые бы себя таковыми не ощущали, будь они даже самых голубых кровей. Поэтому мы все и равняемся на тех, кто умеет разыграть такую двойственность в высшей степени самобытно. Это парадокс, но у Бабеля это получалось отлично! Поэтому Бабель в той же мере «гойский» писатель, как и «еврейский», как бы ни расшифровывались эти манихейские иероглифы-двойняшки. Бабель воплотил в своем искусстве парадигматику этого противоречивого состояния. У него это – чистый конденсат, первач, как он сам любил называть осбенный свой крепчайший чай. Особенно это заметно в его рассказах о детстве, но это и вообще его сквозной сюжет.

* * *

Теперь самый беглый библиографический обзор.
Бабеля отлично поняли уже самые замечательные из его современников: прежде всего Виктор Шкловский, Абрам Лежнев, Бенни (Яков Черняк), Александр Воронский и др. По известным причинам в России рецепция Бабеля заглохла на время и переместилась на Запад. Во Франции вышла первая и до сих пор лучшая биография Бабеля пера Жудит Стора-Шандор (1968). А в последнее время хотелось бы отметить труды французского исследователя и текстолога Эмиля Когана. Много было сделано и продолжает делаться в Израиле, особенно пионером этого дела Эфраимом Зихером, работы которого, помимо всего прочего, позволяют раскрыть как бы систему кровообращения прозы Бабеля и ее включенность в еврейский «текст» от древностей до модернизма на идише. Замечательные исследования нам подарили польские коллеги, Салайчик и Андрушко («Жизнеописание Бабеля Исаака Эммануиловича»). Из венгерских исследователей отмечу работы Жужи Хетени, а из югославских — Михайлы Йовановича («Мастерство Исаака Бабеля»).
В России рецепция Бабеля возобновилась с его реабилитацией, хотя, как и реабилитация, была неровной и проходила урывками и с большим трудом. Здесь много сделал Илья Эренбург и, главное, неутомимая, умная Антонина Николаевна Пирожкова, вторая жена Бабеля. Их воспоминания неоценимы. Большую работу проделали Израиль Смирин, Елена Краснощекова, Георгий Мунблит. Не следует забывать до сих пор не устаревшие работы Льва Лившица. Огромный вклад внес Сергей Поварцов, посвятивший большую часть своей научной карьеры исследованию жизни и творчества Бабеля. Его книга о последних днях Бабеля в контексте истории (истории литературы в том числе), «Причина смерти — расстрел», заслуживает высшей похвалы. Хочу подчеркнуть вклад Елены Погорельской: ее публикации и особенно последнее издание рассказов Бабеля с ее комментариями — бесценны. Из русско-американских исследований хотелось особо отметить работы Александра Жолковского, его книгу в соавторстве с Михаилом Ямпольским и особенно его «Полтора рассказа Бабеля», где он показал лучше, чем кто бы то ни было, необыкновенное богатство литературных аллюзий в миниатюрных бабелевских текстах.
Большой вклад сделан американскими исследователями. Главный толчок процессу канонизации Бабеля дал знаменитый американский критик Лайонел Триллинг, одно из самых видных светил на литературном небосклоне США середины XX века. Его предисловие к изданию Бабеля 1960 года в английском переводе до сих пор захватывает дух. После него Бабелем занялись в Америке всерьез, и появились книги Джеймса Фейлена, Патриции Карден, Мильтона Эре, Кэрол Луплоу, ценные работы Виктора Терраса и др. В последние годы вышел целый ряд статей и книг, последняя из них Ребекки Стэнтон, «Isaak Babel and the Self-Invention of Odessan Modernism».
Хотелось бы отметить бабелевскую «школу» 2004 года, которую я организовал в Стэнфордском университете: конференцию, премьеру пьесы «Мария» (реж. Карл Вебер) и посвященную Бабелю выставку на материалах Гуверовского архива. По итогам конференции вышел сборник статей «The Enigma of Isaac Babel: Life, History, Context» (2009, ed. Gregory Freidin). Бабель также удостоился чести быть первым русским писателем XX века, чье наследие опубликовано в серии «критических изданий» издательства W.W. Norton: «Isaac Babel’s Selected Writings: The Norton Critical Edition» (2010, ed. Gregory Freidin).

Москва. Июнь 2014 г.