Thursday, September 22, 2016

КАК ЭТО ДЕЛАЛОСЬ В РАССКАЗЕ БАБЕЛЯ


Бабель в 1924 г.

Рассказ Бабеля и с чем его едят 


По своей насыщенности, сквозной гармонизации элементов, вспышке сознания (éclat, epiphany, прорыв в вечность) и при минимальном объеме, рассказ Бабеля близок лирической поэзии современников. По своей тематике — насилие и секс, как вместе, так и в отдельности, но всегда в резонансе с ломкой социального, если не мирового, уклада — путь его лежит в плоскости западной литературной традиции, которая берет начало от Гомера и Священного Писания. 

Бабель -- модернист

Афористично сформулировал это положение современник Бабеля Осип Мандельштам. Размышляя о смысле недавно разразившейся мировой войны, он восклицает: «Когда бы не Елена, / Что Троя вам одна, ахейские мужи?» («Бессонница. Гомер. Тугие паруса», 1915). Иными словами, мировой конфликт — это большой космос, a малый — это узел любви и ревности, желания и насилия в одной судьбе. И наоборот. Гомер неразрывно связал эти два космоса и сделал их основой западной литературной традиции. Перефразируя друга Бабеля, Владимира Маяковского, мы говорим «любовь и ревность», а подразумеваем «войну» или «революцию», или говорим «война», «революция», а подразумеваем «насилие и любовь».

Аналогично со Священным Писанием и его ролью в западной литературной традиции: о чем бы ни шла речь в частности — о праотцах или племенах израильских, об Иисусе ли Навине или Иисусе Назаретянине, — повествование, как заметил проницательный Эрих Ауэрбах, толкуется предсказательно-фигурально (figura): оно  призвано определить и отдельное событие, и весь космос -- весь божий мир… Так ветхозаветное древо познания добра и зла уже включает в себя -- предсказывает фигурально -- крест распятия в Новом Завете.

Правда, то, что верно для всей традиции, будет верно для всех, кто ей принадлежит. Особенность же Бабеля и других модернистов начала прошлого века (Мандельштама и Хлебникова, Ахматовой и Джойса) в ясном осмыслении как истоков этой традиции, так и исчерпанности её канона. А с каноном они боролись через по‑новому осознанное возвращение к первоосновам. Мандельштам и Джойс -- к Элладе, Хлебников -- к мифическим праславянам, Ахматова -- к Ветхому и Новому завету -- но приближенным к низменной повседневности (см. "Лотова жена"). Аналогичный ход характерен и для религиозного фундаментализма с его жаждой возврата к раннему христианству именно в повседневности, и для психоанализа с его отсылкой к античности через "низ" (Эдипов комплекс и т.п.), и для тоталитарных политических идеологий таких, как коммунизм, фашизм, нацизм (возвращение к по-новому осмысленным истокам). 

В этой перспективе модернизм, особенно русский, делает заявку на Ренессанс, на возрождение античности в современности, а буквально -- на игру в невольное, подсознательное угадывание в современном искусстве его древней канвы (так мы узнаем в Стивене Дедалусе Джойса Улисса, и так Мандельштам "узнает" в Крыму Древнюю Элладу - см. его "Золотистого мёда струя").  

Так же и колоссальная насыщенность миниатюрного рассказа Бабеля позволяет читателю принять участие в модернистской игре и разглядеть в перипетиях сегодняшнего дня с их острым бытовизмом подоплеку священного текста, а в оглушительном шуме и гаме современности — вариацию темы, которую разыгрывает весь мировой оркестр. Рассказ Бабеля -- фигурален. Он отсылает нас к архетипам культуры и позволяет нам разглядеть их в казалось бы банальной и грязной современности. Ниже я покажу это на примере "Короля."

Жанр маленький и жанр большой

И последнее о жанровой "неразборчивости," а вернее, о жанровой синтетичности Бабеля. Как русские лирические поэты‑современники, такие, как Блок («Трилогия вочеловечения»), Мандельштам («Камень», «Вторая книга», «Воронежские тетради»), Ахматова («Вечер», «Четки», «Anno Domini»), Бабель писал циклами, главным образом от первого лица как бы единого рассказчика с (авто-) биографией, который непосредственно связан с описываемыми событиями. 

Так «Одесские рассказы», «Конармия», «Рассказы о детстве» и др. -- все связаны, казалось бы, с одним рассказчиком, у которого "на сердце осень, а на носу очки". Благодаря такой циклизации, мастер ослепительно выразительной и гибкой малой формы, Бабель выстраивает свои рассказы в эпический цикл. Серия его рассказов разворачивается в единое эпическое пространство, а в нем раздается голос и вычерчивается фигура как бы автобиографического рассказчика, обладателя неповторимого бабелевского голоса. 

Бабель -- создатель этой новой гибридной формы (что-то подобное возникает и у Зощенко). Его цикл рассказов подобен современному роману с его одержимым рефлексией героем.  Но в своем сочетании яркого лиризма, свойственного малой форме, и эпичности, большой темы и интимного автобиографизма, Бабель остается непревзойденным. Любопытно, что последователей у него оказалось много именно в Америке: такие, как писательница Грейс Пейли (Grace Paley) с ее циклами рассказов и Филип Рот (Philip Roth) с его циклами якобы автобиографических рассказов и романов о Цукермане, и, полагаю, Джон Апдайк (John Updike) с его романными циклами о Гарри "Рэббите" Ангстроме...


Ты - жид или русский?


Любители ярлыков часто задают вопрос: русский или еврейский писатель Бабель? Он в полной мере и тот и другой, как, например, Гоголь (украинский и русский), Джеймс Джойс (ирландский и английский), Филип Рот (еврейский и американский), Джеймс Болдуин (негритянский и американский), или Видиадхар Найпол (тринидадо‑индийский и английский), Набоков (русский и американский). Но нам важно уточнение, а не ярлык.

Тематика, авторский голос — в основном, но не исключительно — связывают Бабеля с жизнью недавно модернизированного еврейства Одессы, портового города на западной окраине Российской империи, который сыграл гигантскую роль в создании русской советской культуры (Олеша, Багрицкий, Катаев, Ильф и Петров, Рихтер, Ойстрах, и др.). Одесское еврейство было многочисленно, значительная часть его отличалась зажиточностью, образованностью и широтой кругозора. Быть евреем в Одессе не означало быть безнадежно ущемленным, как бывало в черте оседлости и за её пределами. Портовый город был наполнен иностранцами, и одесситы из образованной среды города, в том числе и евреи, чувствовали себя не меньше европейцами (иногда и больше), чем подданными Российской империи (об этом хорошо сказано у Юрия Олеши). Не удивительно, что первоучителями литературы для Бабеля стали французы (как, кстати, и у Горького, который в юности зачитывался "Королевой Марго"). От этого одесского космополитизма и идёт та удивительная раскованность, с которой Бабель обращается с еврейской темой, такой болезненной у многих других. Полагаю, что эта свобода от типичной русско‑еврейской ущемлённости и поразила Горького в молодом, явившемся с улицы Бабеле.

Король

Самый ранний из «Одесских рассказов», «Король», уже дает представление о том, как Бабель, «много битый, но не убитый» (Шкловский) в польскую кампанию 1920 года, строил свою новеллу, наслаивая, как в палимпсесте, «нечестивую» современность на освященные традицией архетипы. Взгляните еще раз этот хорошо известный миниатюрный рассказ -- это зерно, из которого вырос весь, или почти весь, последующий Бабель.

Впервые напечатанный в июне 1921 года в изголодавшейся и обнищавшей Одессе, «Король» начинается с описания раблезианской дворовой кухни, где готовятся яства для свадьбы сестры Бени Крика. Несметные груды еды, ручьи поварского пота и само гомерическое пиршество отсылают к карнавальному роману Рабле и задают рассказу общий пародийный и утопический тон. 


Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

"Король" - это прозвище одесского гангстера, выставленное в заглавие, и оно подсказывает еще один сюжет, на этот раз взятый из еврейского Священного Писания, точнее, Священного Писания в изводе еврейской хасидской традиции. Это -- пришествие Мессии, то бишь царя (Король), помазанника Божия, с сильной рукой (десницей с браунингом), призванного установить мир и справедливость. Что и делает бабелевский Король, хоть и в ироничном ключе. Соответственно, власть переходит из рук гонителя евреев, государя императора, в руки еврейского короля бандитов, Мессии в кавычках. Бабель иронически подчеркивает это устами нового полицейского пристава: "Там, где есть Государь Император, там нет короля." А получается именно наоборот!

Беня устраивает пожар в участке, полицмейстер вынужден отменить облаву, и собравшийся на свадьбе мир одесской Молдаванки — а фигурально и мир вообще — может насладиться древней еврейской утопией Субботы — и как в Шабат, покойно «пить и закусывать» и не "волноваться этих глупостей». 



Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)

Еще два ключевых сюжета выплывают во вставной байке, повествующей о женитьбе Бени Крика на дочери молочного магната Эйхбаума. Созвучная знаменитому формалисту Борису Эйхенбауму, автору "Как сделана 'Шинель' Гоголя" (1918), фамилия Эйхбаум намекает на присутствие литературного мотива, как бы подсказывая читателю, что поставщик молочных продуктов с незамужней дочерью может оказаться пародией на -- Шолом‑Алейхема, автора рассказов о Тевье‑молочнике с его пятью незамужними дочерьми.

Так Бабель предлагает читателю сопоставить новое искусство со старым, свое авторство — с творчеством "еврейского классика" Шолом-Алейхема, выстраивая аналогию между литературной преемственностью и коллизией Бени Крика и его будущего тестя Эйхбаума. Среди благ, которые Беня Крик предлагает Эйхбауму взамен на руку его дочери, есть одно намекающее на литературный план: Беня обещает похоронить своего тестя с честью на первом еврейском кладбище «у самых ворот» и поставить ему «памятник из розового мрамора». Exegi monumentum. Я памятник себе (тебе?) воздвиг нерукотворный... Так Бабель с улыбкой отсылает читателя к священным для русского читателя классическим архетипам.

Здесь Бабель выстраивает легенду своей авторской генеалогии. В ее рамках Шолом‑Алейхем — отец литературы на идиш (как Пушкин - русской), а он, Бабель, его молодой лихой "зять," создает русскую еврейскую литературу. Терье, герой рассказов Шолом‑Алейхема, беззащитен, он — молочный ("мильхер" на идиш, т.е., неспособный на насилие), а герой Бабеля — новый еврей, размахивающий браунингом бандит "большого города". Отчасти осовремененные евреи Шолом‑Алейхема еще стоят одной ногой в патриархальном мире и соблюдают кашрут. Напротив, евреи Бабеля -- модернизированы и стоят обеими ногами на улице "большого города": им наплевать на табу иудаизма, и они режут телок на ферме Эйхбаума так, что их телята вопреки Закону «скользят в крови матери». 

В «Короле» Бабель оставляет мир Шолом‑Алейхема позади, хотя и не отрицает преемственности и признает, пусть с иронией, что многим обязан ему: он ведь готов поставить своему литературному "тестю" «памятник из розового мрамора», однако  при условии, что стоять он будет у кладбищенских ворот. Как перекликается этот образ с повторяющейся записью из Дневника Бабеля: "До свиданья, мертвецы!"

Фильм "Карьера Бени Крика" (1926)
Одновременно, в «Короле» Бабель вплетает еврейскую ленту в западный (включая русский) литературный канон. И здесь же он впервые обрисовывает карту будущей русской еврейской литературы своего собственного извода.  Не пройдет и четырех лет, как он заселит еë пространство еврейскими бандитами из Одессы, их «кузенами» — казаками из Первой конной армии Буденного и галицийскими хасидами, -- а потом прибавит к ним кучу еврейских родственников и русских соседей мальчика «Бабеля» (так зовет его мать в рассказе «Первая любовь») -- того самого мальчика, который действительно пережил погром в Николаеве, мальчика,  чья юность прошла в Одессе -- в порту, из которого ему открывался весь мир ХХ века… 


Исаак Бабель в 1907 г.

Беркли-Стэнфорд, Калифорния. 2016 г.
© 2016 Gregory Freidin

Это короткое эссе я написал по просьбе журнала Лехаим (#286, 2 мая 2016 г.) по поводу новой литературной Премии Бабеля за лучший русскоязычный рассказ. Вопрос мне был поставлен так: "Что такое бабелевский рассказ как явление, насколько он еврейский, насколько - русский?" Просили 500 слов, но взяли и 800. Я ответил, как мог, сжато и, надеюсь, смачно (все-таки Бабель!). И вот что получилось. Специалистам кое-что будет знакомо по моим старым работам, но есть и новое. В отличие от журнальной публикации здесь больше места и дышится свободней, можно досказать мысли, есть фотки и, главное -- концовка -- столь важная Бабелю вовремя поставленная точка. Последняя редакция: сент. 2016 г.



No comments:

Post a Comment